Жилетка Марти Макфлая

Все воронежские пацаны в детстве слушали Касту. И не только в детстве. И не только пацаны. Потому что не слушать было невозможно. Потому что твой брат, дядя, сосед, одноклассники, ребята со двора и лучший друг – все они слушали Касту и, конечно, имели на тебя огромное влияние. Песни разлетались по городу на кассетах, потом – на дисках, потом – на первых телефонах, записанные на диктофон. Когда в 2004-ом году вышел трек «Сестра», тебе было пятнадцать. Позу – девятнадцать. Тогда самые преданные фанаты называли Влади и Шыма главными поэтами русской современности, не слишком представляя себе, какими бывают поэты современностей. А еще, когда в 2004-ом году вышел трек «Сестра», фраза «Прячь меня, словно петлю за воротом» казалась самой пронзительной из всех, что вообще можно адресовать любимому человеку. Вы как и все воронежские пацаны в детстве слушали Касту. А детьми вы были почти полжизни назад. За полжизни вы изменились, прославились, заимели шапочное знакомство с Влади, но до сих пор у каждого из вас в плеере есть хотя бы одна песня Касты. И вам до сих пор кажется, что именно эта музыка строила вашу юность. Когда песня в плеере переключается на ту, что вышла в 2004-ом, ты снова и снова думаешь: «Черт, как же давно это было». *** Если ты спросишь себя «Как же давно это было?» или даже «С чего все началось?», то ответ придет не сразу. Точнее, ответ вообще не придет, потому что эти мысли всегда были смазанными и больно били по голове, а ты, вдобавок, всегда гнал их прочь. Ты и сейчас пытаешься их отогнать, но не слишком усердно, поэтому твой мозг уже рисует темно-зеленые подушки на барных стульях, еле различимые в приглушенном свете. Все трое из «СRАЗУ» – Арс, Сережа и Захарьин – оказались классными парнями. Гавр и Матуа оказались классными парнями. Никто из них не знакомился с тобой как большая звезда с провинциальным мальчишкой, и, наверное, поэтому с ними со всеми было невероятно легко работать. Сейчас ты уже не вспомнишь название бара, но находился он точно где-то недалеко от Патриарших. Ты помнишь, как Стас показывал фотки на телефоне – все, что он успел наснимать в Москве за три недели. Над первой смеялись все, на ней вы – Стас, Дима и ты – невыспавшиеся и небритые, на перроне Казанского вокзала. В самое первое утро вы были готовы ко всему, даже уехать отсюда через пару дней с пустыми руками. Сначала на столе стояла гора пивных кружек, а через четыре часа – пепельница с горой окурков. Вы говорили, смеялись и снова говорили. Потом вы целую вечность на заплетающихся ногах тащились до соседнего проспекта, где Шеминов как самый ответственный и трезвый ловил такси и распихивал ругающихся матом петербуржцев и устало-тихих воронежцев по машинам. Кажется, это тоже было полжизни назад, хоть и прошло только три года. Тогда у «Импровизации» не было ничего, кроме идеи, а у вас, питерских и воронежских, ничего, кроме карты московского метро, истоптанных кроссовок и съемных квартир в многоэтажках Царицыно. На тебе как обычно было что-то бесформенное с капюшоном, которое не спасало от холода летнего утра. Ты подумал, что Москва и вправду никогда не спит, потому что даже в полчетвертого ночи мимо вас постоянно сновали большие и маленькие компании. Какой-то парень громко предлагал друзьям перебежать восьмиполосное шоссе на счет три. Пока Стас добирался до машины, ты успел заснуть. Иногда ты просыпался, вылавливая свет проплывающих за окном фонарей и вывесок все еще открытых ночных клубов. Через двадцать минут тебя окончательно разбудил мерный голос Шеминова: - Ну да, там до Липецка километров сто двадцать, если напрямик, - он, кажется, нашел почти земляка в лице водителя такси, - а до Москвы часов шесть на машине, но мы в этот раз на поезде… Ты оборачиваешься к сидящему рядом Позову и шепотом спрашиваешь: - Где мы едем? - Хуй его знает, - отвечает он, - Стас сказал, что скоро будет Коломенское, но не видно там нихрена. - Аа, - многозначительно киваешь ты, как будто слово «Коломенское» для тебя не пустой звук. Ты упираешься лбом в стекло. За окном проезжают деревья за невысоким забором и автобусные остановки. Может, это и есть Коломенское. Ты снова смотришь на Позова, за его окном и правда нихрена не видно. Когда фонари заканчиваются, то и его самого больше не видно. Ты делаешь глубокий вдох, подсаживаешься ближе и кладешь голову ему на плечо, утыкаясь носом куда-то в район ключицы. Потом тебе кажется, что ты берешь его за руку и сплетаешь пальцы в замок. Или не кажется. Ты уже ни в чем не уверен, потому что этот придурок молчит – десять секунд, тридцать секунд, сотню лет. И ты безмерно ему за это благодарен. Ты проводишь большим пальцем по тыльной стороне чужой ладони. Тебе не кажется. *** Если кто-то спросит тебя «Кто такой Стас Шеминов?», то ты, конечно, скажешь, что это великий-организатор-всего-что-захочешь, хороший друг, отец и человек. И вообще, если бы не он, то ни до одного гастрольного города Вы бы так и не долетели. Если спросят про Макарова, то ты выдашь что-то вроде «ооо, это самый мерзкий тип в вашей жизни, шкаф и Жид-Медведь». Почему медведь – понятно, а жид потому, что после просмотра «Бесславных ублюдков» жид и медведь – это обязательно одно слово. В конце ты смилостивишься над самооценкой Ильи и обязательно добавишь более приветливое «еще это мой лучший друг с самых доисторических времен». Если кто-то спросит про Позова, то ты так сразу и не найдешь, что ответить. Потому что в голове будет раз за разом проноситься одна и та же мысль. «Это петля за моим воротом».