A sheep in wolf's clothing

В первые мгновения ему показалось, что он никогда не видел таких цветов. Или это оказалось будто чувством дежавю — оттенки проникали через глазные яблоки как нечто печальное и давно потерянное на границе с обретением вновь. Чимин видел за окном неестественно ядерное небо — такой лазури он никогда ранее не знал. Красное солнце. Белый закат. Всё настолько не вязалось в единое целое и удивительно гармонировало друг с другом, что парень начал испытывать дискомфортное удовлетворение. Призрачный Юнги лежал на полу, широко улыбался, и из его рта текла тонкая, прозрачная ниточка слюны. Чимин перевёл взгляд на комнату, не сразу поняв, что и сам лежит. Потолок плыл перламутром, как цветная плёнка от бензина в лужах. Паку захотелось нырнуть туда, вверх, в чёрно-волнующую высь, но никаким усилием он не мог пошевелиться. Юнги что-то бормотал, а потом запрокинул голову и замолк. А потом Чимину на мгновенье показалось, что он сам родился из этой черной выси когда-то очень давно. Живот тянуло вниз, прижимало к чужой земле, и парень боялся, что больше никогда не сможет вернуться к своему Истоку. Чимина начало подташнивать от этой странно-страшной мысли, неизвестно к чему ведущей. — Юнги… — Солнце застыло. Чимин повернул лицо к инопланетянину. Юнги закатил глаза и глубоко дышал. Пак смотрел на голубую кожу, будто просвечивающуюся под ядерным небом, и ослепительно белые волосы. Юнги мог взлететь к глубине потолка и раствориться там. — Твоя земля… — зачем-то прошептал Чимин. Юнги медленно вернулся в полусознание и посмотрел на парня. — Заберёт тебя? — закончил он странным образом фразу, от чего у Чимина по коже рассыпались едва не оргазмические мурашки, если такое возможно сказать. Солнце застыло над самым горизонтом, взрывая лазурь своим кровавым диском. Застыло сознание, время, ощущения. Ощущения застыли жутким недооргазмом на уровне груди. Все импульсы скапливались там, копошились и куда-то исчезали, словно просачивались сквозь поры и питали плывущую бездну над головой. Чимин поперхнулся собственной слюной и не смог сглотнуть. Она вытекла изо рта и поползла по щеке, шее, пробралась в линию роста волос на затылке. Атаковало чувство несварения в желудке и кишечнике, но оно оказалось приятно сознанию; ужасно болели глаза, но это тоже казалось приятным. Чимин медленно и глубоко дышал, не владея эмоциями, инстинктами, позывами — всё было отпущено в застывший мир. В ядовитую и тихую изнанку Оберона, которая поглощала инородное тело. Оберон чувствовал чужака.

***

Чимин упустил момент, когда они оказались на улице. Багровый диск окрашивал всё в неестественно приятные цвета. Все поверхности просили прикосновений — Чимину хотелось пачкаться в этих цветах и слиться с каждым деревом, каждым домом или скамьёй. Парня тошнило от этого, все внутренности рвались наружу и застывали в той точке недооргазма вместо сердца — Оберон мучил и не давал избавления. Чимин на ватных ногах обматывал тело вокруг всех попадающихся на пути предметов. Он видел себя словно со стороны, и тело, действительно, как пергаментная бумага, облачало в себя предметы, трескалось, надламывалось по краям. Опадало и собиралось вновь в единое полотно. И чем дальше — тем сильнее и невыносимее становилась тошнота, тем больше болели глазные яблоки. От сочетания боли и кайфа хотелось кончить и умереть. Чимину казалось, что трип длится уже целую вечность. Мозг плавился и целовал безумием изнутри. Внезапно небо опрокинулось. Красный диск оказался под ногами, муть рванула в легкие, перебив дыхание, Чимин схватился за воздух и не удержался. Недооргазм сердца разом выплюнулся черными сгустками в небо, Пак захлебнулся и на мгновение потерял сознание.

***

Очнулся он с уже открытыми глазами. Юнги гладил его грудь и шептал какие-то неизвестные слова, словно пытался говорить во сне. В водянистого цвета глазах не было зрачков. Это оказалось завораживающе и пугающе. Они оба не ощущали происходящего, кровавое солнцестояние обнажало всю дикость и безумие — они сейчас были в высшей степени безумны. Рука Чимина прошла сквозь кожу Юнги, сквозь его кровеносные сосуды — раскрошила их, повредила образ. Эфемерная оболочка исчезла, растворилась в лазури. Пак повернул голову и увидел, что солнце на секунду сдвинулось. Живот, всё это время тянущий его вниз, — опустел. Тело казалось легче, но плывущей черни, к которой надо было устремиться, уже не стало. Чимин смог подняться. Его пронизывал ужасный холод. Пальцы, уши, губы — всё будто в мгновение заледенело. Пак не успел понять — когда, но горше данного факта его напугала мысль о том, что он мог умереть и не заметить этого. Солнце двигалось из стороны в сторону, медленно подползая к горизонту. Юнги растворился, будто нырнул сквозь небо куда-то, где и должен был быть. И внезапно Пак подумал о том (а если сказать правильно — эта мысль въелась в мозг, словно истина в последней инстанции), что это и есть настоящий Оберон, а Юнги и все остальные живут в серой изнанке. И что запретный плод — преступный ключ к правде, к прекрасной Истине. Чимина вновь начало тошнить, но на этот раз всё было намного быстрее и сильнее. Пак слишком глубоко утонул в иллюзии, галлюцинациях. Настолько глубоко, что не смог осознать завершения трипа.

***

Солнце раскачалось достаточно сильно и медленно начало тонуть за горизонтом, заваливаясь на одну сторону. Закат серел, потом синел в унисон ядерному небу и очень быстро угасал. Чимин с ужасом смотрел, как с поверхностей невидимым языком кто-то слизывает потёки краски. Всё начинало бледнеть, темнеть. И внезапно откуда-то появились капли воды на лице. Чимин провел пальцами по щеке. На подушечках остались чёрные мазки. И еще раз. То же самое. Парень поднял глаза. Начинался черный дождь.

***

Лазурное небо уже не было голубым. Сине-серая громада плевалась в Оберон, грязно заплёвывала разноцветные отпечатки псевдореальности. Дома обтекали чернотой, дождь усиливался. Яркий асфальт под ногами расплывался. Чимин сорвал с себя куртку и в ужасе упал на колени. Раздирая до крови руки, он пытался оттереть обесцвечиващимся куском ткани чернеющий кусочек мира. Яркие краски пачкали пальцы, ладони, колени и превращались в чёрные разводы. Капли падали иссиня-чёрной нефтью, дико воняли и въедались в кожу. Чимин почувствовал, как в определенный момент эта масса начала его прожигать. Как химический ожог, стряхивание пепла на запястья, а еще лёгкие забивались неприятным запахом, словно пылью. Чимин скулил от боли и начинал очень сильно слабеть. Куртка превратилась в черное, водянистое месиво и просачивалась сквозь пальцы. Асфальт покрылся черной пленкой, которая стремительно застывала. Парень сильно закашлялся и попытался поднять взгляд.

***

Он был совершенно один в необъятной, чёрной громаде. Маленький, инородный кусочек, который пытались сожрать со всех сторон. Кожа, мышцы, внутренние органы начали стекать с некрепких костей. Чимин в отчаянии закричал забитыми легкими. Боль пронзала каждую клетку, и клетки тоже пытались кричать, пока не стекали в нутро мёртвой громады. Он разрывался до тех пор, пока перестал слышать собственный голос. А потом последние альвеолы пролились сквозь пустой скелет, и Чимин растворился в Обероне. Планета с радостью поглотила инородное, напитавшись чужой болью и страхом. Парень не мог потерять сознание и не мог пробудиться. В чёрных артериях Оберона Чимин понял, что планета не приняла его. Смерть в густом, враждебном сердце — вот то, к чему он не был готов и не желал принимать. «Твоя земля заберёт меня…».