A sheep in wolf's clothing

— Никогда бы не подумал, что попадусь на такой херне. «Никогда бы не подумал, что загремлю в тюрьму еще и на другой планете. Лузер в квадрате». — Чимин, мне вот интересны кое-какие вещи. Это пока самая поверхность, но если говорить откровенно: ты столько тупых вопросов задаешь, хотя и отреченный. Зачем? Чимин чуть не пахал носом землю от усталости вместо подметания улицы. Голос инопланетянина с трудом входил в голову, с трудом формировал мысль. «Действительно, почему я такой тупой, хотя должен быть прошаренным? Может, потому, что съел ужасную дрянь, из-за которой мне вымыло чуть не кишки? Потому, что и не должен ничего знать? Потому, что ты слишком пронырливый инопланетяшка. С одной стороны, ты уже отчасти достал меня своими подозрениями. С другой — ты необходимейший элемент на моем пути домой». — Я, действительно, тупой. Это не образ, не старайся понять, — устало ответил Чимин. — Что? Ты шутишь, — усмехнулся Юнги, даже оторвавшись от работы на несколько мгновений. — Я, действительно, не знаю всех этих вещей, о которых спрашиваю, — Пак остановился и оперся на метлу. — Или мне очень нравятся твои серьезные шутки, или очень не нравится то, о чем я думаю. Точнее, до чего не могу додумать, — настороженно и тихо проговорил Мин. — Интересно, до чего ты додумываешь, — в свою очередь, устало усмехнулся Чимин. — Мыслей много, но бОльшая часть не вяжется. Всё кажется, как будто мимо. «Ты никогда не догадаешься». — Так, всё же… Откуда у тебя те странные вещи в рюкзаке были? Оболочка для рук и мешок. Который… — Мин задумался на мгновение. — Странно мялся. — Шуршал. — Что? — Он шуршал. Шелестел. Поверхность пакета ломается при сгибании. Этот звук был результатом многократной переломки в местах сжатия пальцами. Юнги приоткрыл рот. Пак ставит эксперимент в эксперименте, и после глюка область ответственности идёт глубоко в задницу. Если ему суждено погибнуть на этой планете от блядской травы неизвестного происхождения — то сделает он это феерично и круто. Именно так — с отвисшей челюстью Юнги и всего Оберона, будь он неладен. — Пакет, — повторил Юнги. — Полиэтиленовый, если более точно. — Так… Это подпольная разработка? — Нет. Чимин с удовлетворением смотрел на сузившиеся зрачки Юнги. Их и так всегда было слабо видно, а в моменты страха или непонимания они вовсе пропадали. Юнги боялся, но боялся опасно любопытно. Серые, мутные глаза оценивали каким-то непонятным обонянием. Инстинктами. Только вот проблема. Чимин выходил за рамки их идентификации. — Что ты хочешь сказать? — азартно оскалился Мин. — Я могу выпалить всё, но ты тут же сдашь меня полицейским. — Кому? «Чёрт, — невольно улыбнулся Пак. — Я разве не говорил уже слово „полицейские“? Почему он удивляется?». — Если пропихнешь меня в твои круги, то я буду защищать тебя до самого конца ценой собственной жизни. Причем я серьёзно. Потому что такие вещи… Ты очень странный парень. — Я страннее, чем ты предполагаешь, — коротко улыбнулся Пак. — Я вряд ли смогу "пропихнуть тебя в свои круги", говорю сразу. Потому что это физически невозможно. Но я могу дать тебе столько запретной информации, что твой мозг буквально взорвется. Юнги забыл вдохнуть. Его глаза загорелись. В слабый дождь вошла грозовая туча. Его зацепило. — Какого плана информация? — просипел он. — Самого широкого и точно неизвестного даже вашим отречённым. — "Нашим"? Кто ты такой? — напряжённо поинтересовался Мин. — Ты всё равно не сможешь представить, — тихо ответил Чимин, возвращаясь к работе и едва сдерживая довольную улыбку.

***

День второй начался для Чимина уже привычным расстройством желудка и кишечника. В камере приходилось есть местное блюдо — какие-то почти безвкусные корни, внешним видом похожие на земной каштан, только разноцветный. Но на вкус, конечно же, отвратно. Чимин второй раз нарушил данное себе слово — ничего больше не есть на Обероне. Но пришлось выбирать — либо голодная смерть, либо псевдо-жизнь с ежедневным промыванием желудка. Юнги уплетал эту массу наравне с остальными по несколько порций, утверждая, что это пища богов, и что попадать в каталажку — просто рай, если бы не ставили пометки в тастасгрифе. Чимин избегал касаться языком нёба и зубов, потому что на вкусовые рецепторы тут же попадала кисло-горькая желчь со специфическим запахом. Пак думает, что источает ужасный для землянина запах — три дня без душа, в грязной одежде и проблёванный насквозь вкупе с почти не проходящей диареей. Благо, последнее ещё кое-как поддается контролю. Зеркал в каталажке нет, поэтому отсутствует возможность даже для проверки слизистой глаза и носоглотки. Повреждения кожных покровов заживают очень, очень медленно. Это напрягает и немного пугает. Чимин чувствует непонятную болезнь где-то внутри, маленьким узелком, который вот-вот лопнет. И от этого ему не по себе.

***

— Юнги, у меня к тебе есть дело, — Чимин решился, наконец, начать, когда во время работы их группу загнали под навес из-за начавшегося дождя. — Это дело к тебе, как к отреченному. — Эй, еще тише, — сказал мужчина, который когда-то увернулся от вопроса про «обеспол». Тот самый, «прокаженный». — Да? — Мин немного наклонился к нему. — В домах висят радио, которые ловят один канал. Как думаешь, может ли быть установка, которая… Не относится к правительственным? Или, если точнее, которая может отправить сигнал еще куда-нибудь? Юнги удивленно округлил глаза. Следующий вопрос прозвучал настолько искренне, что у Чимина пошёл холодок по коже. — А куда ещё? — Ну, например… — Чимин еще больше понизил голос. — Не на вашу планету. — Что?.. Последнее было сказано почти беззвучно. Прокажённый ещё больше прислушался к ним, Юнги ошарашено уставился на Чимина. Внимание было резким, опасным, но вопрос требовал высказывания. Чимину нужен запасной вариант, или отправная точка, или минимальная помощь. Или он обречён на этой планете. — Не знаю. Я вообще никогда о таком не слышал, — ушел в себя Юнги, в попытках найти несуществующие воспоминания. — Что такое «планета»? «Господи, — дал себе мысленную пощечину Пак. — Еще бы говорить с ними на одном языке». — Вроде Оберона, только ещё… — Я знаю. Если понимаю, о чём ты. — Вмешался прокажённый. — Только прекращайте такие разговоры, пока находитесь здесь. Иначе всех примешают, и никакие установки тебе уже не понадобятся. Чимин почувствовал, как у него загорелись глаза. Сердце заколотилось изнутри, в голову ударила волна адреналина. Прокаженный смотрел на него почти белыми, мутными глазами — от этого начинало тошнить. Пак ощутил, как его атаковал приступ лихорадки: колени ослабли, пот проступил маленькими каплями в подмышках, принося неприятное ощущение. Это заявление было неожиданным. И оно поселило крепкое право на надежду.

***

— Псс. Этой же ночью Чимин почувствовал, как его ткнули пальцем в бок. — Да? — прошептал он в темноту. — Об установке. Был у меня один знакомый отречённый. Он заделал радиостанцию на пустоши. За городом есть свалка обеспола. Её не трудно найти — вонь на много километров вокруг. От свалки влево. Идти долго — единиц пять, но оно того стоит, если сильно надо. Не знаю, для чего он её делал — предводительство сразу же блокирует и устраняет иных. Возможно, пытался послать сигнал «куда-то еще». Никогда не получал сигналов с его станции, поэтому ничего больше о ней не знаю. Но попробуйте найти. — От химсвалки влево на пять единиц, — шепотом повторил Чимин. — Да. Только впредь это не должно доходить у тебя до языка, — усмехнулся прокажённый. — А теперь закрывай глаза, делай вид, что сладко спишь, и постарайся не забыть наш разговор к утру. — Подождите. Можно всё-таки задать Вам кое-какой вопрос? — Давай. — Обеспол — это что-то страшное? Чимин медленно встретился с гробовой тишиной. Чёрный силуэт, на котором чуть не физически ощущались язвочки и нарывы визуальным воспоминанием — не двигался. Только тяжело дышал. Чимин тоже замер, боясь пропустить даже тишайший шепот. Вся камера скрипела, хрипела и сопела десятком уставших голосов, щёлкала затекшими суставами. Среди всего этого у Пака заранее, вперёд сказанных прокажённым слов, тело покрылось ледяными мурашками. Веки тяжело накрыли глаза, стремясь удавить образ в темноте. Человек, прошедший через нечто ужасное и немое, просто тихо закончил: — О том, что такое обеспол, здесь не говорят вслух.