A sheep in wolf's clothing

Чимин на протяжении многих часов рассказывал Юнги об оборудовании, приспособлениях и отсеках корабля. Вопрос за вопросом, ответ за ответом. Мин ни черта не понимал, только восторженно кивал и удивлялся каждому винтику. Комендантский час давным-давно накрыл Оберон, и два разноцветных глаза наблюдали с чёрного неба за двумя преступниками. Сознание Юнги взрывалось ядерными брызгами. Надежда Чимина таяла быстрее исчезающих лучей на заходе солнца. Антибиотики, принятые несколько часов назад, провалились в чёрную дыру. Пак переставал чувствовать пальцами рельеф деталей, когда прикасался к ним для объяснения. Приходилось отворачиваться от отражения в иллюминаторе, чтобы не впасть в панику. Чимин не знал, что сейчас будет лучше: донести побольше информации до ничего не понимающего Юнги, или выпроводить его и провести самокопание. Лучше для кого? И зачем это «лучше»? Юнги хватал Чимина за руки, въедался в объятия, вдыхал его похоронный запах и не мог совместить такую кучу потоков, не мог понять, не мог объяснить. Чимин держался за него, как за последнюю ниточку. Ниточку, обратный конец которой ни к чему не привязан. Чимин начинал осознавать весь свой путь. И то, что ни к чему это не привело. И что всё шло совсем не по плану, как и плана никогда не было. Всё это сумбурное, страшное и необычное, серое и одновременно такое яркое — одиночество в толпе и толпа внутри. Это было так страшно и почти бесполезно. — Чимин, ты обещал показать сказки и что-то про женщин, — напомнил Юнги, когда начал уставать от кучи деталей и бесконечного оборудования. И почему-то Чимин понимал, что антенну он уже не починит. И не потому, что не хочет. Смысл… Когда-нибудь сюда опять пошлют корабль с очередным несчастным. У него будет план и корабль не разобьётся. Он спокойно отправит на Землю сигнал: «Приземление прошло успешно. Начинаю вести научный дневник. Запись номер…», и Земля облегчённо вздохнёт. Его нарекут новым героем Космоса, и этот несчастный даже не задумается, во что могло превратиться его путешествие, и во что оно никогда не превратится. Он будет бороздить Оберон и любоваться каждую ночь двумя спутниками из окна иллюминатора, а не из комнаты по обесполу или из-за тюремной решетки, в лужах собственной блевотины. Он будет нивелировать данные о природе своими не дрожащими, всё чувствующими пальцами и кучей исправных приборов. А потом вернётся на Землю, возможно, даже никогда не найдя ни одного обероновца. И не узнав, что язык Оберона — это тьма. А что сделал Чимин? Что он сделал? Разбил корабль. Заразился смертельной инфекцией. Попал в тюрьму. Заслужил фиктивное звание убийцы обероновцев. Превратил вчерашнего ребёнка в сегодняшнего преступника системы. Вселил в него надежду, с которой придётся умереть. И оставил. Оставил, оставшись в бессилии сам. В бессилии здесь, бессилие во всём. Бессилие над ситуацией, бессилие над собой. Бессилие перед Юнги. Бессилие перед Обероном. Чимин улыбается, кивает и набирает ещё несколько шприцов с антибиотиками. — Видишь вон тот экран в стене? Под ним — кнопки. Это называется «компьютер». Нажми кнопку с кругом посередине. Пак уже не следит за ним. Всё это останется для Юнги, если Юнги останется жив. Чимин ввёл один шприц, поставил таймер на пятнадцать минут и подошел к компьютеру. Два щелчка — и открылся архив с информацией о Земле на сотнях языков. Пак поставил «Английский» в настройках и открыл файл с информацией о появлении планеты. — Я начну с того, откуда мы с тобой появились в этой Галактике. Она называется «Млечный Путь». Её так именуют, потому что похоже…

***

У Чимина пересыхало в горле. Бешено колотилось сердце, и глаза ужасно уставали от большого и яркого монитора. А Юнги всё не уставал слушать. Рассказы уходили в дебри, картинки мелькали со скоростью света, всплывала информация, которую и не подумали бы внести в архив. Казалось, Чимин развернул перед Юнги Землю настолько, насколько и сам не имел о ней представления. Мин выглядел контуженным и испуганным, и Чимин понимал его испуг. Всё та же причина. Что делать Юнги с такой информацией? Что делать Чимину с таким Юнги? Что делать Оберону с такой запретной тайной? — Мы подошли к десерту, о котором, скорее всего, ты мог уже и забыть, — улыбнулся Пак. — То самое — женщины. — Ах, да, — засмеялся Мин. — Вообще, они просто выглядят как красивые мужчины с длинными волосами, но различия я начал замечать. Чимин открыл раздел анатомии. — Самая очевидная разница между мужчиной и женщиной — это внешнее строение тела. Конечно, после общепринятого внешнего вида. Мужчины, как я уже упоминал, на Земле выглядят точно так же. Только у нас один пол. Совсем один. У нас нет органа для деторождения и почти все мужчины — это альфы. На Земле катастрофически мал процент бесполых мужчин. Их называют андрогинами. — Что это такое? — Юнги ткнул пальцем в женскую грудь. — Этим женщины кормят детей. Там у них материнское молоко, которое после периода кормления больше не появляется. — Чимин начал чувствовать смущение при подходе к самому главному. — А как же они… Ну, как рождаются дети? — Мин внимательно рассматривал женское тело, видимо, ничего к нему не испытывая, кроме научного интереса. — У женщин в теле есть матка, как у ваших омег. И… Блин, как назвать-то… Семя мужчины попадает туда во время… Секса. Юнги хихикнул. Чимин глубоко вдохнул. — Как ты сказал? — Секс. — Так смешно звучит. — Половой акт, — попытался подобрать что-то менее смешное в своей голове Пак. — Слитие, — обозначил Мин. — Слитие сильных и слабых генов. — На Земле гены могут быть одинаково сильны и одинаково слабы, у женщины они могут быть сильнее и наоборот. — И как это происходит? — Без зазрения совести спросил Юнги. Чимин стушевался. С одной стороны, он понимал, что для Юнги нет ничего смущающего в этой информации. Просто потому, что женщина для него сейчас — как тот же растение-шар для Чимина. Образец с Земли. Но с другой стороны, никто не отменял человеческий фактор. Чимину-то известно, что собой представляет женщина, и как с ней быть. — У женщины нет этой штуки между ног, — Пак, почти не глядя, ткнул, куда надо. — Вместо неё там есть специальный орган, чтобы… Через который рождаются дети и, собственно… — Они занимаются сексом? — Да. — Почти как у нас. — Да, это почти так и… Ну, я не знаю, как это выглядит у вас, на самом деле, — усмехнулся Чимин. — Но, наверное, очень похоже. Юнги задумался. Напряженное молчание успело въесться в голову Чимина за каких-то пятнадцать секунд. — Вы тоже сначала целуетесь, потом раздеваетесь? И делаете это в кровати? — Да, примерно так, — Чимин отвел взгляд. — Думаю, нет никакой разницы. Чимин услышал своё гулкое биение сердца. Юнги, вероятно, смотрел на него. Землянин решил отвлечь себя какой-нибудь мыслью и вспомнил про укол, который предстоит сделать. Уже куча уколов исчерпали себя, нужно заново пойти в медицинский отсек и взять шприц с лекарством. Чимин уже упёрся в колено рукой, чтобы подняться, пульс почти пришёл в норму, как вдруг тишину разрезал тихий, но уверенный голос юного экспериментатора: — А можно проверить? — Ч-что? — Удивленно выдохнул Пак. — Проверить. Не секс, просто… Юнги мягко взял Чимина за руку чуть ниже локтя. Пак не понял — испугался он или настолько удивился. Землянин не смог почувствовать прикосновение кожей, но простого взгляда хватило, чтобы утроить эмоции. Пак почему-то забеспокоился совсем о другом: у него во рту сильный привкус лекарства и губы пересохшие, разошедшиеся большими трещинами. Целовать такого человека на Земле не особо приятно, если не отвратительно. Но ведь инопланетянин не понимает, да? Хотя нет, откуда вообще такие мысли о возможности, какая возможность, почему положительный ответ?! — Юнги, я не могу. Эти слова как будто тронули окончательный запрет в голове инопланетянина. Он не двигался ровно до этих слов. Чимин вдруг испугался, что может заразить его, или заразиться еще больше, или сделать что-то не то, или… К сожалению Чимина и к своему счастью, Юнги не умел читать мысли. Поэтому больше никакой остановки для него не было. — Юнги, я болен… — Было последней надеждой избежать чего-то. Странного и будоражившего разум. — Ты прекрасен. Юнги прикоснулся к пересохшим губам и замер, совсем коротко отстраняясь в стремлении прочувствовать эти болезненные трещинки. Мин всё еще держал его чуть ниже локтя, и бешеные пульсы таких одинаково разных и одинаково близких существ переплетались, оставляя после себя инопланетную химию импульсов. Чимин ответил первым, прикоснувшись холодной ладонью к, вероятно, теплому и мягкому лицу. Серые ресницы инопланетянина подрагивали, оставляя микроскопические тени на бледной коже. Где-то под ними скрывались затуманенные глаза, которые всё понимали и не понимали одновременно. Чимин целовался с внеземным существом и не мог принять сознанием эту амбивалентность. Когда всё такое одинаковое, но такое не похожее друг на друга. Когда всё так близко и так внесознательно далеко. Когда всё так живо внутри и настолько же мертво снаружи. Когда между жизнью и смертью — целый Космос. Когда между жизнью и смертью — всего один шаг. — Я думаю, что ты был предначертан мне. Судьбой, как говорят у вас, — его глаза оказались совершенно туманные под серыми ресницами. — Мне кажется, я самая хреновая для тебя Судьба на Обероне, — выдохнул Чимин ему в губы болезнью и сожалением. — А я думаю, что ты самая лучшая Судьба на Земле.