Метанойя

      — Почему нельзя просто взять ружьё и пристрелить его? — я виновато отвёл взгляд в пол, стараясь посильнее вжаться в голубой диван. — Он даже всерьёз нас не воспринимает, это будет несложно. Да и жители Агуеро будут рады его смерти.       Артемас сжал подлокотники своего кресла и ошарашенно уставился на меня.       — Нет, — строго отрезал он.       — Нет? — Так стрёмно чувствовать на себе этот тяжёлый взгляд!       — Инги всегда был добр ко мне, всегда старался помочь, всегда оставался на моей стороне, но… — Артемас прервался и безжизненно уставился в стол. — Я не знаю, что с ним там делали, чтобы так его изменить. Стены Замка пропитаны кровью, — учитель сглотнул. — Ты не представляешь, сколько Палмеров там… перевоспитали.       Он произнёс это с такой грустью, с такой болью в голосе, что захотелось провалиться под землю. Зачем вообще я начал этот разговор?!       — Думаете, можно перевоспитать его обратно?       — Эни, я знаю Инглеберта всю свою жизнь. Поверь, он ещё не потерян. — Учитель ловко выудил из кармана пачку сигарет. Кажется, после знакомства со мной он начал распихивать огромные запасы курева по всем карманам. — Через пару лет после побега, когда я точно знал, что всё кончилось, я решил вернуться за ним и забрать его с собой. Но было поздно. Я не могу просто взять и пристрелить его теперь, понимаешь? — Артемас посмотрел мне прямо в глаза. — Он очень дорог мне, Эни.       — Думаете, наказание за помощь вам так его изменило?       Он смотрел прямо на меня. Так печально, так пронзительно — будто насквозь, — что хотелось встать и сбежать, лишь бы скрыться от его тяжёлого, давящего взгляда…       — А потом эта бешеная напрыгнула на Миллиано и прокусила ему плечо! — Тим ткнул горлышком пустой бутылки в Собаку, отчего та отпрыгнула и рассмеялась. — Как она вообще смогла так пасть раскрыть?! Там же охерительно большой кусок мяса!       Я слушал и старался улыбаться. Кажется, Тиму плевать на стёртую щёку. Кажется, ему безразличны огромные мозоли на ладонях. Собака, похоже, вообще бессмертная. А вот меня после работы на стройке складывало пополам от тянущей боли.       Заходящее солнце играло бликами на припорошенных песчинками рельсах, вдалеке послышался тихий протяжный гудок, а мы брели вдоль насыпи после долгой дневной смены.       — Поезд! — радостно вскрикнула Собака, резко развернувшись на звук.       — Уймись, — вяло осадил её я. — Ты вообще когда-нибудь устаёшь?       Но она совсем меня не слушала. Собака всегда жила в каком-то своём мире: в по-детски красочном и весёлом, не в человеческом. Она могла запросто кого-то укусить, могла вдруг крякнуть и начать прыгать как бешеная, могла раскрыть свой огромный рот так, чтобы ветер раздувал её щёки. Наверно, поэтому её и назвали Собакой.       — Может, и ты наконец сыграешь? — Тим хлопнул меня по плечу, и я поморщился от боли. — А то так и останешься трусом, и Миллиано так и будет стебаться над тобой.       Я недовольно промычал в ответ и устало уселся на песок. Мне нравилось смотреть на поезда: вагоны мелькали перед глазами, окатывая тебя приятным прохладным ветром; в нос сразу бил вкусный запах креозота. Это успокаивало. Это расслабляло. Это отгоняло неприятные мысли. Поезд вынырнул из-за холмов, Собака с азартом прыгала вокруг, солнце приятно пекло в спину.       Но вдруг Тим вцепился мне в подмышки и грубо поднял меня с земли. Я не понял, что происходит, и рефлекторно попытался дёрнулся, но Тим вцепился со всей силы и затолкал меня на самый край. И я понял. Липкий, противный ужас тут же пополз по позвоночнику, растекаясь по всему телу, сковывая движения, разрывая дыхание.       — Нет! Стой! Нет! — я бешено вырывался, но всё без толку. — Если я сдохну, Артемас вас живьём закопает!       Я уже видел, как поезд врежется в моё тело, как скрипучие, звенящие колёса жадно переедут меня, разбрызгав кровь по песку, смешав её с маслом и грязью. Я слышал его грохот, и он набатом отдавался в ушах. Ничего не было, кроме этого звука.       — Артемас, Артемас, — недовольно передразнил меня Тим. — Задолбал! Только о нём и говоришь!       Состав всё ближе и ближе, громче и громче. Я зажмурился и слушал, как он приближается, как Тим неприятно дышит мне в ухо, как Собака шуршит песком и смеётся.       Гудок. Совсем близко — оглушительно громкий.       И он толкнул меня в спину. Ноги подкосились, я ударился коленями о шпалы, но тут же подскочил и навалился на насыпь. Колючую, горячую, жгучую — от ужаса я впился в неё пальцами. Сразу же в глаза ударил песок. Мимо с грохотом и гулом полетели ржавые вагоны. Так близко! Я не мог пошевелиться, не мог вдохнуть от страха; вместе с вагонами перед глазами пронеслась вся жизнь!       — Поздно! — весело выкрикнул Тим, и только тогда я смог вдохнуть. Это кричат всегда, когда поезд не успевает переехать играющего.

***

      — Столкнул меня под поезд, а ещё друг, называется! Я помогал ему товар находить, я долги ему прощал, я воровал для него, а он толкнул меня в спину! Немыслимо!       Страх давно сменился на жгучую злость, ободранные ладони и колени неприятно саднило, все мысли в голове смешались в тяжёлую, плотную кашу. Хотелось скорее дойти до дома и побыть одному.       — Да ладно тебе! — Собака суетливо крутилась вокруг, ещё сильнее выводя меня из себя. — Он же как лучше хотел!       — Как лучше? Как лучше?! А если бы я помер?! — голос от обиды срывался на крик. Я разбежался и с силой пнул камень с дороги.       Кажется, только этому чёртовому преподу не плевать на то, что я могу подохнуть!       — Какой-то ты, Эни, скучный.       — Да пошла ты, — раздражённо бросил я в ответ.       А вот и дом. Я осторожно подкрался к окну и заглянул внутрь. Через старые выцветшие жалюзи виднелись чьи-то блеклые силуэты. Кто-то смеялся, кто-то расхаживал взад-вперёд, кто-то сидел за столом…       — Чёрт! — от обиды я упёрся лбом в стену. — Кажется, Клиф привёл друзей.       — Мы можем пойти ко мне и пожрать, — когда я обернулся, Собака сидела на песке и с интересом рассматривала свою подошву. — Хочешь?       Я не понял, с кем она говорила — со мной или с ботинком? — но на всякий случай согласился.       Собака жила в гнилом перекошенном домишке на окраине. Её отец работал, как придётся — иногда мог пахать весь месяц, иногда выбирался на шабашки урывками. Но в любом случае пропивал деньги он нещадно, и Собака безумно гордилась, когда могла стащить у него пару долларов и угостить чем-то друзей.       Она совсем не такая, как Тим.       — На, жри! — Собака резко впихнула мне миску растворимой лапши, будто уронив её в руки. На меня чудом ничего не пролилось!       Я хотел было возмутиться и огрызнуться, но что-то внутри остановило меня. Слишком уж самодовольную лыбу она давила.       — Где твой батя?       — Спит, наверно.       Лапша оказалась неприятно острой, да и пахла неважно. Собака пожала плечами, вздохнула и как начала жрать со всей силы! Я и трети не съел, когда она полезла за добавкой!       Но стоило снова загреметь посудой, как дверь на кухню медленно приоткрылась. В нос ударил мощный перегар, и в проём высунулась широкая заспанная рожа. Собака затихла и сжалась, а рожа, словно вообще не замечая её, уставилась на меня и смотрела.       — Ты, — вяло протянул мужчина, завалившись на кухню. — Это же с тобой у Палмера т… тёрки!       Он говорил неуклюже, мямля и проглатывая звуки, а я сидел смирно и старался сделать виноватый вид. Может быть, пронесёт? Может быть, он даст нам спокойно уйти? Пьяный отец Собаки страшен в гневе — все это знали. Огромная, морщинистая, вонючая машина убийств.       — Зачем ты его сюда привела?! — взревел он. — Ты смерти моей хочешь, с-сука?!       Он заорал — по-дикому, отчаянно — и рванул на нас, качаясь, размахивая ручищами. Я отскочил и со всей силы заехал ему по морде! Но мужина лишь покачнулся от моего удара.       Раз — он хватает меня за грудки.       Два — спину ломит от мощного удара о стену.       Три — он заносит кулачище перед моим лицом.       Мне конец, господи! Я рефлекторно отвернулся и зажмурился, но вдруг впереди что-то звонко разбилось, и пальцы мужчины разжались. Он бросил меня прямо в осколки — и они тут же повпивались в кожу. Я развернулся — и их вонзилось только больше; провёл рукой по коже — и они мерзко оцарапали ладонь. Мокрые, склизкие, противные. Мужик взревел и попёр на Собаку. Она крепко сжимала в руках «розочку», но не нападала, а пятилась назад. Это шанс!       Я вскочил и кинулся за ними в коридор. Царапины от осколков неприятно зудели, стеклянная пыль забилась под ногти, отовсюду мерзко несло спиртом. Надо подбежать сзади, сделать подсечку, перескочить через него, и тогда…       Но отец Собаки резко развернулся на меня, будто прочитав мои мысли!       — Беги, псина! Я сам! — выкрикнул я. Она тут же кинулась прочь.       От неуверенности зажало шею. Я нервно сглотнул и нырнул за какую-то дверь. Туалет. Что мне теперь делать?!       В дверь ударили. Мне под ноги посыпалась плесневелая краска.       Отсюда, блин, нет выхода!       В дверь ударили сильнее. Петли пошатнулись и вылезли из косяка наполовину.       Тут вообще ничего нет! Меня размажут по стене, разломают на кусочки и смоют в унитаз!       Удар — и дверь с грохотом вылетела на меня. Не думая ни секунды, я отскочил в сторону. Рука сама нащупала баллончик — освежитель, — и я брызнул мужчине в глаза. Он взвыл и повалился на пол, а я бежал, и бежал, и бежал…

***

      Неужели он испугался меня?       Огромный мощный мужик испугался тощего зашуганного меня. Только сейчас, ковыляя по улице, я заметил, что прохожие шарахаются от меня, как от прокажённого.       Даже отбитые алкаши не хотят иметь со мной дело. Чёрт, ну что за день! Не осталось ни сил, ни злости. Ватные от усталости ноги будто сами несли меня домой, шаркая по земле и поднимая маленькие облака пыли. Я вяло подкрался к окну и заглянул внутрь: фигуры всё ещё были там. Недовольно простонав, я поплёлся в дом.       — Клифф? — устало протянул я, распутывая потрёпанные шнурки. В ответ кто-то громко шикнул. Странно, что в доме так тихо.       Я устало поплёлся в гостиную. Посмотреть, что там происходит; может быть, поругаться с братом.       Я чуть приоткрыл дверь, но тело тут же словно поразило током, и я резко захлопнул её обратно. Там был он.       Палмер.       В полное мере осознание пришло только через пару секунд. Там был он… Нет. Нет! Он везде, всегда, повсюду! Я вжался в закрытую дверь, нервно сжал ручку пальцами, словно кто-то вот-вот вломится сюда, ко мне, и…       Я хочу, чтобы это закончилось.       — Не будь трусом и зайди, — строго приказал Палмер из-за двери.       Вдох-выдох. Мне хотелось зайти медленно и спокойно, но от нервов рука дёрнулась, и дверь с грохотом врезалась в стену. Палмер вальяжно сидел в мамином кресле, наводя на меня дуло кольта; Клифф, связанный, лежал в углу в окружении амбалов. Я медленно поднял руки и перешагнул через порог.       — Ну и где тебя носило? — игриво протянул Инглеберт. — Мы тебя уже битый час ждём. А у меня есть дела, между прочим! Я вообще-то занятой человек!       Я глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки и принять как можно более хладнокровный вид, но получилось так громко и рвано… Палмер усмехнулся:       — Вы зря тратите время: на стройке такую сумму не заработать, — он лениво поводил дулом туда-сюда, будто думая, куда лучше прицелиться. — Я знаю, ведь это моя стройка.       — И вы пришли позлорадствовать? — голос предательски срывался. — Или решили заранее меня прикончить?       — Пойми, ты для меня особенная жертва, — Инглеберт прищурился и звонко щёлкнул предохранителем. — Убить тебя поинтереснее — что-то вроде ритуала. Я хочу, чтобы Арти оценил, понимаешь? Хочу произвести максимально сильное впечатление.       Клифф сердито замычал, но тут же получил удар под дых. Вдох-выдох. Руки уже затекли.       — Я предлагаю тебе дуэль, — спокойно продолжил Палмер. — Зови всех своих подруженек и приходи к железной дороге, а там посмотрим, что вы сможете сделать.       Палмер едко ухмыльнулся и закусил губу. Он оценивающе осмотрел меня с ног до головы, кивнул своим амбалам и исчез. Так же быстро и неожиданно, как появился. Я сразу кинулся к брату и принялся его развязывать. Было слышно, как за окном напевали:       — Ста-а-анет чистой дурная кро-овь! Да-аст нам радость и-и любовь! Пьё-ё-ём опять! Мы позабыты с вами в осколках о-обеща-аний! *       Я думал, что брат будет в ярости, что он разорётся, устроит скандал, расскажет всё маме, но он только тяжело вздохнул и сказал:       — А я говорил, что с Артемасом опасно водиться.