Шесть проблем

Серотонин, именуемый в быту гормоном счастья, способствует улучшению настроения человека. Являясь в то же время и нейромедиатором, вызывает у человека прилив сил, улучшает регуляцию памяти, сна, поведенческих и эмоциональных реакций. Он участвует в контроле кровяного давления, терморегуляции, пищевых реакциях. Его недостаток весьма негативно сказывается на общем состоянии организма. Возможны ухудшение здоровья, аллергические реакции, снижение иммунитета, хроническая бессонница, нарушение сна, энурез. В особо сложных случаях есть риск развития шизофрении и других психических заболеваний. — Ох, хватит оттягивать. Ты можешь пожёстче? — нетерпение так и сквозило в голосе мужчины. — Уже не терпится? А ведь кто-то был изначально против, — самодовольный голос прозвучал в ответ. Послышался тихий шорох одежды - это кто-то устроился поудобнее. — В любом случае, я тебя ещё недостаточно хорошо подготовил, так что потерпи, милый. — Я не милый, — лёгкое раздражение было успешно проигнорировано. — С этого ракурса очень даже милый. В ответ послышалось очередное недовольное фырчание. Оливер с лёгкой улыбкой на губах продолжил доставлять удовольствие французу своими ненавязчивыми прикосновениями. Его нежные руки блуждали по худощавому телу, изучая каждый его изгиб, не забывая делать расслабляющий массаж. Заметно увлёкшись этим, англичанин не заметил, как начал соскальзывать с задницы Андре, увлекая за собой боксеры блондина. — Уже раздеваешь меня? Не рановато ли? — Бонфуа был отчасти доволен, а колкие мысли возбудили в нём больший интерес к происходящему. Он изменил позу, положив руки под голову, чтобы было удобнее лежать. — Мм?.. — Олли спустил свои руки ниже, будто зачарованный, взгляд его также скользнул вниз. Парень в считанные секунды залился краской. — Ой! Я случайно… Оно само так. Боже, как неловко! Этот неизменный торопливый лепет был чертовски очарователен. Англичанин поспешил натянуть нижнее бельё француза обратно, смущаясь пуще прежнего. — А я уж подумал, что ты решил сделать мне массаж ягодиц. — Массаж… чего?! Нет! Андре, какой же ты бесстыдник! — Олли, хватит верещать, я же просто шучу. — Ха-ха, очень смешно, — с толикой сарказма, не свойственной ему, произнёс англичанин. Ему порой было совершенно непонятно, когда француз говорил правду, а когда искусно лгал, пусть то были даже брошенные невзначай шутки. Одно ему было ясно: из раза в раз это выбивало Оливера из колеи. Гораздо спокойнее на душе, если слышишь правду, пусть даже пугающую, но не путаную, прельщающую ложь. Мысли повело в другое русло. Подобные размышления в последнее время стали чем-то привычным. Вот уже несколько дней к ряду он не может разобраться, чем был тот поцелуй, который казался незаконченным, прерванным. — Ау, больно, — пожаловался Бонфуа, когда движения Оливера стали грубее. В ответ на замечание, Керкленд поспешил исправиться. Его движения вновь стали нежными и пропитанными особой заботой, но прибавилась едва заметная настороженность. Мысли понеслись вскачь, а действия стали медленнее. Оливер вернулся к размышлениям о поцелуе, который был больше похож на злую шутку воображения, а не на реальность, потому что Андре больше не вытворял ничего подобного. Не было ни намёков, ни пристальных изучающих взглядов, только воспоминание о прикосновении тех горьковатых от табака губ к его собственным. Бонфуа вёл себя, как скотина, - то есть как обычно - и полностью игнорировал попытки Олли заговорить о произошедшем, заставляя чувствовать себя обманутым. Обманутым? Даже хуже. Использованным. Будто игрушка, которая ничего не возразит, не сделает в ответ. Ему бы не хотелось, чтобы дорогие сердцу чувства втоптали в грязь, как ничего нестоящие, ненужные. Заметная дрожь пробежала по всему телу, вынуждая заметно вздрогнуть. Очень неприятное ощущение эхом отдавалось в затылке. Тревожные мыли зудели в голове, просясь наружу, однако у Оливера не хватало решимости спросить напрямую. Попытки подавить волну стремительно нарастающей паники были с треском провалены. Краски расплывались перед глазами от застывших обжигающих слёз, смешиваясь в неясные грязные пятна. По щеке пробежала первая горячая слеза. Следом другая. Англичанин не заметил, как залился горькими слезами, от которых вскоре начало нещадно драть горло. Побледневшие холодные руки уже прикрывали лицо, в обычные дни озаряющее всё вокруг своей беззаботной, искренней улыбкой. — Хэй, что случилось? Я же только пошутил, — Андре среагировал на всхлипы, которые звучали за спиной. — Зачем из-за этого плакать? Француз поспешил перевернуться, из-за чего англичанин оказался сидящим на его бёдрах. Веснушчатые округлые плечи вздрагивали от каждого беззвучного всхлипа. Казалось, Оливер боялся, что его ударят, и именно поэтому сжался всем телом. Ладони не давали увидеть искаженного от гримасы боли лица. — Оливер? — обеспокоенный голос прорезался сквозь толщу путаных мыслей, тянущих в пучину. Беспокойство поднималось в груди Андре. Он был в полнейшей растерянности, не дававшей трезво мыслить и анализировать ситуацию. Чужие слёзы пугали его. Можно ли дотронуться до Оливера или от этого будет только хуже? Пойти за платком или сидеть неподвижно? Быть рядом или же оставить его наедине с собой? А если ему нужно выговориться? А если он не хотел, чтобы кто-то видел его слёзы? Андре всегда гадал и зачастую прогадывал. Фиолетовые глаза впивались во вздрагивающую и сжимающуюся фигуру Оливера тем обеспокоенным взглядом, который сопровождался глубокой морщинкой меж бровей. — Олли?.. Заботливый и обеспокоенный голос был подобен прорезающемуся сквозь густые чёрные тучи лучу солнца. Он звонко отдавался в голове, мучительно прорезая ножом мысли. Англичанин больше не мог сдерживать внутренней боли. Всё, что накопилось, теперь просилось наружу. Эту чернь неразделённой любви, что терзала долгие-долгие годы, невозможно было сдерживать в своём теле, бившемуся в крупной дрожи. Бонфуа боялся разбить Керкленда своим прикосновением, поэтому протянутая рука так и зависла в воздухе на время. Прикусив губу, француз попытался вернуть себя в чувства. Может быть, он сейчас глубоко заблуждался, но… Андре прижал к себе рыдающего Оливера, чьи кулаки больно врезались в грудь в следующую же секунду. Бонфуа лишь крепче обнял непутёвого друга. Друга ли? Кажется, они оба давно переросли это понятие. — Всё хорошо, успокойся, пожалуйста, — Бонфуа поглаживал мягкие волосы Олли. Ложь! Англичанин вновь ударил француза в грудь, прижимаясь к нему плотнее. Этот терпкий запах сигарет, что исходил от Андре, был таким родным. Запах был очень похож на вкус губ в тот день. — Ненавижу, — сквозь всхлипы прошептал Оливер. — Ненавидь. — Тебя… Ненавижу. — Как знаешь, — напущено спокойным голосом был озвучен ответ. Ноготки англичанина с силой прошлись по груди француза, расцарапывая её до крови. Собирая волю в кулак, Керкланд оттолкнул от себя Бонфуа, грубо укладывая его на кровать. На заплаканном лице промелькнула горькая улыбка. Звуки ненадолго исчезли. — Ударь меня, Оливер, — разорвал гнетущую тишину француз. Керкленд поначалу не понял, к чему это было сказано, но перехватив взгляд Андре, заметил, что тот пристально смотрел на сжатую руку англичанина. Как давно он занёс её? Оливер смотрел то на Андре, то на кулак. Он не мог. Никогда не мог ударить его всерьёз, со всей злости, в отместку за причинённую боль. Совершенно не мог позволить себе ударить этого оболтуса. — Не могу, — он убрал руку. — Можешь, — несколько проступающих синяков и расцарапанная кожа были тому свидетельством. — Не хочу. — Хочешь, — не зря ведь он до этого поднял руку. — Да как ты можешь делать вид, что знаешь о моих желаниях больше, чем я сам?! Ты ведь даже самого очевидного не замечаешь! Бонфуа не сводил с него внимательного взгляда. — Не замечаю? — едва заметное удивление проскользнуло в голосе. — Чем был тот поцелуй для тебя? — А чем он был для тебя? Ответа не последовало. Лишь румянец медленно проступил на бледноватых с россыпью веснушек щеках. — Чего ты на самом деле хочешь, Оливер? — это звучало уже куда твёрже и настойчивее. Андре надоело слышать «не хочу», «не могу», видеть сомнение в глазах и нерешительность в действиях. Бонфуа сделал первый шаг вместо него, а теперь выбор как поступить оставался лишь за Керклендом. Небесно-голубые глаза пронзали насквозь своей невинностью. Француз неотрывно смотрел, как Олли плавно опускался к нему. Мягкая рука скользнула по острому плечу, а пухлые солоноватые от слёз губы коснулись чужих. Их вкус не изменился. Бонфуа понял, что попал в плен этих рук и губ, ему не выбраться из этих тёплых и нежных объятий, что окутали его всего. Чёрствое сердце забилось чуть чаще. И тонкими, но крепкими руками француз уже прижимал к своему телу этого англичанина. Оливер не верил, что наконец-то решился на это. Он практически полностью замер, когда сам коснулся губ Бонфуа, но тот быстро перехватил инициативу, так оставалось только наслаждаться моментом. Но в голове всё не укладывалось, насколько он реален. Что-то влажное на мгновение коснулось его чувствительных губ. Олли, взвизгнув, прикусил губу Андре и спешно отстранился. — Это!.. Андре, это был… Чёртов язык! Не суй его без предупреждения. Ох, как же неловко, — Керкленд прикрыл лицо руками и уткнулся лбом в грудь Бонфуа. — Дурак. Горячее смущение охватило англичанина, и это чувство только усилилось, когда француз тихо рассмеялся. — Я люблю тебя, Андре.