Сраные прототипы бластеров

      — Рот откройте.       — Не могли бы вы от… стать от меня, ваша светлость?       — Не мог бы. Во-первых, вы так с голоду подохнете. Во-вторых, вы слишком любите открывать свой рот, чтобы отказать мне в такой малости. А в-третьих…       — О, еще и в-третьих есть?       Корлагон устал, и заботливый тон ему не удавался никогда, даже с Арчибальдом — поэтому голос обрастает привычной сталью:       — Есть. По приказу его величества вы вверены под мое командование, Гарик. Я могу приказать вам сделать что угодно, и отказ от выполнения требований будет расценен как измена. И я приказываю вам, Гарик: откройте, наконец, свой рот и начните уже жрать.       О Мировом Древе, сети подземелий межмирья, в которой темные души перерождаются в отвратительных бесят, Корлагон лишь в учебниках читал. И этих самых бесят только в учебниках видел, потому что выходы Древа — в Эрафии.       Но Гарик сейчас на бесенка из книжки похож невозможно: маленький, желтый, со злой недовольной рожей. Не хватает лишь рожек… И крылышек, кажется.       Рука, держащая ложку, непроизвольно сжимается. А ведь чуть до того и не дошло. Чуть сильнее взрыв — и стал бы дух Гарика где-то на той стороне мира бесенком.       Потому что неправильный был диагноз: не тупенький Гарик.       Больной он.       Взъерошенный сейчас и на комочек серы похожий. Корлагон про себя вздыхает: ну что, что Арчибальд в нем нашел? И спрашивает об этом его самого, но немного другими словами:       — Вы совсем ненормальный, чтобы прототипы лично испытывать?       Гарик сидит с открытым ртом. И на его вопрос не отвечает, а лишь дальше зубы, горло, нёбо и язык показывает. Мальчишка упрямый.       Корлагону это упрямство теперь как удар по яйцам, поэтому ложку он в рот Гарику все же пихает сначала. Да еще и пытается вернуться к мягкому тону:       — Надеюсь, приказывать вам пережевывать и глотать не придется? Как наедитесь, ответите.       И Гарик кивает, как-то сразу сдуваясь, и из бесенка превращается в грустного уставшего мальчишку. С руками в бинтах, как у мумии.       Едят они молча. Затем Корлагон повторяет вопрос:       — Зачем, Гарик? Зачем на себе?!       Гарик вздыхает. Давится вдохом, воздухом, и Корлагон вдруг боится: а ну как болевой шок начался.       Но, слава Эйле, все-таки нет.       — Потому что я в Кузне самый сильный огненный маг. И «Защита от Огня» у меня в Кузне лучше всех читается. И артефакты, защищающие от огня, всегда при мне. Мне меньше всего повредить должно было при провале.       — Теоретически.       Гарик не спорит:       — Теоретически.       От страшных ожогов, когда сраный прототип бластера взорвался в руках, Гарика все это не спасло.       —…а любого из моих людей убило бы.       Корлагон тоже не спорит, потому что спорить с этим сложно, когда Гарик-то выжил едва. И то благодаря тому, что все-таки не тупенький: додумался непроверенное оружие подальше от себя держать, даже зажмурился, кажется, на что-то там нажимая… Когда взрыв раздался, Корлагон, вопреки технике безопасности, расхерачил ограждения — и, видит Луна, чуть не поседел.       У мальчишки все лицо было в копоти, и застыло на нем такое по-детски непонимающее выражение, что у Корлагона кольнуло где-то под сердцем на секунду жалостью. У генерала, темного, почти-некроманта…       Потом Корлагон вместе с Гариком перевел взгляд с лица на руки, услышал не то чтобы крик, а недоумевающее предобморочное мяуканье — и чуть не поседел второй раз за день.       А потом очень долго и смачно орал.       Потому что, как оказалось, все клерики, к лаборатории прикрепленные, за день до его приезда были отправлены в Айронфист, хотя Арчибальд ничего такого не приказывал. И все запасы красных зелий, которые в Кузне только сварили, были отправлены в Айронфист тоже.       В результате после пяти минут бодрого командного ора генерала Темной Армии Арчибальда Айронфиста старикашка, знающий Тело не только в теории, все-таки нашелся. И пара разбодяженных бутылок красных зелий таки нашлась. И лодка нашлась, чтобы отправить гоблинов собирать алхимические ингредиенты…       Кстати.       — Почему гоблину-то показать работу прототипа не дали? Их не жалко, они без мозгов.       Гарик морщится снова, как от боли.       — Во-первых, бластер — это все-таки чуть сложнее, чем то же копье, а до копья-то не всякий гоблин интеллектом дорастает. Обязательно сломал бы. Во-вторых, даже если бы оказался достаточно умен и этот сраный прототип сам взорвался бы, вы бы в результат не поверили.       У Корлагона сердце опять колет, потому что — правда. Не поверил бы. И начал бы орать.       Это ведь он на полевом испытании настоял.       Хотя столетний дед качал головой и нес себе под нос что-то про приложение силы, а Гарик цедил в самые уши зло, что еще ничего не готово — не слушал.       Приказал провести.       Ложка начинает мелко трястись в руках, и Корлагон ее опускает. Благо, Гарик смотрит куда-то в стену.       А потом из всей пустоты и боли, которая сейчас у Корлагона в голове, выплывает один вопрос:       — Нахера позволили?       И Гарик вдруг смотрит прямо на него, зло, упрямо и совсем серьезно. И бросает:       — Потому что не только вы не хотите, чтобы Роланд захватил Айронфист, ваша светлость.       Достало.       — Корлагон, Гарик. Просто Корлагон.       И в каком-то порыве благодарности, вины и еще Тьма знает чего Корлагон треплет его по желтой пакле волос.       — И, раз уж так сложилось, надеюсь, вы разрешите стать ненадолго вашими руками. И не краснейте, правда: в казармах чего только не наглядишься, а вам помощь пригодится.       Глаза у Гарика злые и огненные, и он его вот-вот пошлет до острова Отшельника и дальше, может даже сразу на Джадам.       — Это не приказ, Гарик. Просьба, — добавляет тихо Корлагон, склоняя голову. — Потому что я виноват.       Больше он на Гарика не смотрит.       — Я приму вашу помощь, ваша св… Корлагон. Только если вы скажете мне, что есть более неловкие способы разобраться с личной гигиеной, чем ваша помощь.       И Корлагон с готовностью говорит все что угодно.       Договорятся как-нибудь. Оба же они больные.