Двойная Инициатива

      В комнате ожидания было прохладно от работающего кондиционера, но я чувствовал каждую каплю пота, стекающую по спине.       — Который час? — спросил я у пустой комнаты, потерев руки и прочистив горло.       Автоматический голос, ответивший на мой вопрос, оказался женским. Такой голос, как правило, использовался в больницах. Поэтому, наверное, государство думало, что женский голос действует более успокаивающе, чем мужской.       — Время — двенадцать часов шесть минут. Две тысячи сто седьмой год, девятнадцатое июля.       В то время как раздавался голос, часы и календарь с текущими временем и датой появились на белоснежных стеклянных стенах комнаты.       Я закатил глаза, все еще не понимая, какой смысл был в дублирующей голос картинке. Календарь был достаточно понятен, но никто, кто был младше пятидесяти, не умел определять время по аналоговым часам.       Через несколько секунд календарь с часами исчезли, и стены снова стали белыми.       Прошло еще две минуты, стеклянные двери разъехались в стороны, и в комнату вошла девушка в голубой докторской форме. Ее туфли цокали при каждом шаге по кафельному полу. Несмотря на то, что она опаздывала уже на целых одиннадцать минут, она не спешила. Не то чтобы и я спешил туда, куда она меня собиралась отвести, но все-таки ожидал услышать извинение за опоздание или хотя бы увидеть тень озабоченности на ее лице.       — Дженсен Эклз? — спросила она, убирая длинную прядь светлых волос за ухо.       В горле пересохло, поэтому я смог только кивнуть. И пусть это покажется вам ребячеством, но как бы я хотел, чтобы в этот момент моя мама была здесь. И пусть меня засмеют мои одногодки, услышав это. Говорили, что это именно то, что они ожидали услышать от оригинала.       — Я доктор Тал, и я здесь для того, чтобы помочь тебе в подготовке к Экзамену, — улыбнулась она и достала стеклянный планшет и стилус. — Распишись здесь, милый.       Я вздрогнул, когда она назвала меня «милый», но взял молча протянутые планшет и стилус. Слова на стеклянном планшете были такими же, что и на планшете моих родителей, когда они подписывали его восемнадцать лет назад, когда я родился, но только вместо фразы «ваш ребенок» я читал слово «вы».       Вместо «Будет создан двойник вашего ребенка» было «Был создан Ваш двойник».       Вместо «Двойник будет воспитываться в государственном учреждении, а ваш ребенок будет воспитываться вами дома» было «Ваш двойник был воспитан в государственном учреждении Северного Нью-Джерси, а Вы были воспитаны дома своими родителями».       И вместо «На восемнадцатый день рождения вашего ребенка он и его двойник примут участие в Экзамене, чтобы определить, кто из них более достоин присоединиться к нашему обществу» было «На Ваш восемнадцатый день рождения Вы и ваш двойник примете участие в Экзамене, чтобы определить, кто из вас более достоин присоединиться к нашему обществу».       И все знали, что произойдет с человеком, проигравшим на Экзамене.       Но мои родители решили, что это того стоит. Они не хотели, чтобы я рос как другие дети в государственных учреждениях — «тюрьмах коммунизма и подчинения», как говорил мой отец, когда выпивал лишнего. Они хотели вырастить меня сами.       И теперь пришла расплата.       Я легонько прижал стилус к планшету — не помню, когда в последний раз я что-нибудь писал: сейчас все печатается. Руки у меня тряслись.       Когда передавал планшет доктору, то чуть ли не выронил его из рук, и мысленно поблагодарил ее за отсутствие комментариев. Вместо этого она начала рассказывать о планах на сегодняшний день.       — Сначала будет процедура Чистки. Это займет около шестидесяти минут. Может, больше, может, меньше — все зависит от обстоятельств. Твой экзамен в два, у тебя будет время задать любой вопрос, что у тебя появится, или просто побыть одному. После этого ты и твой двойник выйдете на арену и… дальше ты знаешь.       Вообще-то я не знал. То, что происходит на экзамене — совершенно секретно. Об этом знали только доктора, следящие за Экзаменом, и руководители страны. Даже победители не знали. Через несколько дней после Экзамена все их воспоминания от дня экзамена до дня Стирания удалялись.       Размышления об этом заставили мой мозг автоматически перейти к сравнению между количеством двойников и оригиналов, выигравших на Экзамене. Я сглотнул. Результаты были не в мою пользу.       Доктор Тал повернулась и пошла к двери. По пути она изучала информацию на планшете, и только когда двери перед ней открылись, она обернулась. И тут я понял, что должен был пойти за ней.       — Извините, — пробормотал я и быстрым шагом нагнал ее. В ее взгляде была симпатия, и от этого в груди моей потихоньку начинала закипать злость. Если бы она хотела мне помочь, то помогла бы — кое-что зависело на испытании и от нее. Она бы могла мне помочь бежать, может, могла бы помочь выиграть. Но смотреть на меня как на побитого щенка — это просто выходило за грани моего понимания. И это было на ее совести.       Двери вели в длинный белый коридор. То тут, то там попадались каталки и болтающий медперсонал, кто-то что-то печатал на своих планшетах, кто-то что-то набирал на сенсорных панелях на стенах. Когда я был маленьким, мечтал о такой панели дома, но мы не могли себе ее позволить. Одним из недостатков в жизни оригиналов была нехватка денежных средств. И то, что все думают, будто ты необразованный имбецил. И то, что ты, возможно, не проживешь дольше восемнадцати лет.       Справляться с такими заблуждениями было проще перед интерактивным зеркалом дома, чем перед интерактивными стенами в день Экзамена.       Негромкое жужжание приборов и болтовня, видимо, раздражали доктора Тал, поэтому она, как только за нами закрылась дверь, прочистила горло. Пусть вокруг стоял шум, но тишина между нами практически оглушала. И даже несмотря на то, что я не особо разговорчив, несколько фраз смогли бы отвлечь меня от всяких мыслей в голове.       Поэтому, когда она спросила, есть ли у меня вопросы о Чистке, я напряг мозг, чтобы хоть что-нибудь спросить.       — А что со мной точно будут делать? — вопрос, конечно, был расплывчатый и подразумевал огромное количество информации в качестве ответа. Только от самого доктора зависело, какой дать ответ.       И она решила все разложить по полочкам.       — Ну, милый, сначала тебя обследуют и осмотрят. В то же самое время врачи будут осматривать и твоего двойника, чтобы выявить, есть ли у вас какие-нибудь физические различия. Мы сравним шрамы, родинки, татуировки. То, чем вы отличаетесь. У тебя же нет татуировок? — я потряс головой, и она продолжила: — Хорошо. Ты можешь мне сказать, ну, если они у тебя есть. Так или иначе, я все равно об этом узнаю, но обещаю тебя за это не наказывать. Я знаю, что законом запрещено детям, у которых есть государственный клон, делать татуировки. Но я видела. У одной девушки была бабочка на ее…       Она продолжила рассказывать, но я уже давно перестал слушать. Нет ничего такого страшного в Чистке. Теперь я знал, что они собираются делать, ну, в общих чертах, по крайней мере. И знал почему. Именно по той же самой причине, по которой я должен носить этот дурацкий комбинезон. Об этом было написано жирными черными буквами на планшете, что я подписал меньше пяти минут назад.       Экзамен представлял собой эксперимент. Но тестировалось в этом эксперименте Государство. Тестировать больше одной группы было бы бессмысленно. Поэтому я и мой двойник должны быть похожи друг на друга как две капли воды.       В соответствии с «Двойной Инициативой».       Дойдя до конца коридора, мы вошли в другую комнату. Но в этой комнате раздвижная стеклянная дверь была черной, что значило — через нее за ними наблюдали. Доктор отвлеклась от планшета и приложила ладонь к двери. Затем убрала руку и продолжила говорить.       Но мой взгляд был все еще сосредоточен на двери. Цифровой отпечаток ладони все еще виднелся на панели — красный флуоресцентный отпечаток. Медленно, часть за частью, от кончиков пальцев до ладони, отпечаток становился зеленым. И только когда вся ладонь стала цветом кислой яблочной жвачки, автоматический, опять женский голос поприветствовал доктора:       — Добро пожаловать в Центр Чистки, доктор Алона Тал.       Алона, какое старомодное имя. Кажется, так звали какую-то мою тетку по отцовской линии. Глупо думать в данный момент об именах, но это хоть как-то отвлекало, и сейчас я цеплялся за такие рассуждения, словно утопающий за соломинку.       Центр Чистки — большая прямоугольная комната с рядами металлических столов по периметру. Незаметным движением руки доктор Тал, Алона, пригласила меня сесть на один из них. Потом убрала свой стеклянный планшет в паз на стене, и на стекле появился зеленый значок зарядки.       — Так, для начала проведем несколько стандартных тестов. Результаты анализа крови, что делали прошлый раз, пришли негативными. Так же, как и у твоего двойника. Волосы и ногти тебе уже подстригли, теперь и они у вас одинаковые. Но сейчас нам нужно проверить кое-что еще, — она достала стетоскоп из тумбочки. — Поехали.       Мои сердце, легкие и все остальное, что она проверяла, были в порядке, или так она просто говорила. Какая-то мизерная часть меня умоляла, просила снова и снова, словно барабанная дробь, чтобы что-нибудь было не в порядке, и Экзамен перенесли. Но этого так и не произошло.       Я вздрогнул, когда медсестра положила рядом со мной на стол бумажный халат. И как только до меня дошло, что это такое и для чего, глаза мои чуть ли не вылезли из своих орбит.       — Не переживай, милый. Нет ничего такого, что я не видела. Хотя таких хорошеньких, если честно, я еще не видела, — подмигнула она мне. — Давай переодевайся.       И я начал переодеваться. Снял с себя все, кроме боксеров, и вопросительно на нее посмотрел. Легкий кивок и намек на озорную улыбку были ответом на мой вопрос, и я снял с себя и трусы. В комнате было прохладно, бумажная накидка, в которую я пытался закутаться, не очень-то согревала.       Я снова сел на стол и тут же пожалел об этом. Холодный металл заставил меня вздрогнуть, и я чуть было не подскочил от обжигающего мою пятую точку холода, но сдержался и просто стиснул зубы.       Это унизительно, когда практически каждый сантиметр твоего тела осматривает медсестра, особенно те части, которые, кроме твоей матери, никто и никогда не видел. Все это время я дрожал и ерзал. И мог сказать по ее поджатым губам и сияющим глазам, что она едва сдерживает смех от моей неловкости.       Она открыла текстовое поле на одной из стен и записывала каждый шрам, каждую веснушку, каждый ожог и каждую родинку. Потом отправила по почте эти заметки другому доктору с таким длинным именем, что я даже не потрудился его прочитать. Полагаю, что это доктор, который вел моего государственного клона, Дженсена Эклза, ГосКлона.       Я не прочитал и то письмо, что пришло от этого доктора через пару минут. Но доктор Тал сказала, что есть три несоответствия, которые нужно решить. Первое — родинка на груди у моего клона, которой не было у меня и которую удалит тот доктор. Второе — шрам, что у него был на запястье от идентификационного имплантата. Это тоже исправит его доктор. Моей проблемой был лишь шрам на голени, который я получил несколько лет назад, свалившись с мотоцикла.       — Ложись на стол, — я подчинился и почувствовал, как ее руки в перчатках втирают какой-то густой холодный крем в мой шрам. Я пытался рассмотреть, не приподнимаясь, но смог увидеть только тени.       — Будет больно? — звучал я как ребенок, но кому какое дело.       — Возможно, ты почувствуешь небольшое жжение, но через минуту или две будешь как новенький. Я могла бы обезболить, но…       Она могла бы и не заканчивать предложение — часа или двух было бы недостаточно, чтобы то, что она мне вколет, было выведено из моей крови до начала экзамена. Нежелательные последствия поэтому и нежелательны.       Доктор Тал достала серебряный цилиндр размером с палец. Затем прижала его к шрамированной коже и нажала на кнопку. Появился короткий красный лазер, и я прикусил губу, когда этот лазер начал обрабатывать кожу. Это не просто небольшое жжение, но я только промолчал.       Она взяла полоску мертвой кожи и выбросила ее в урну рядом с дверью. Урна устроена так, что мусор, попадающий в нее, тут же испепеляется лазером, и на ее дно оседает только незначительное количество пепла. Мелкий мусор через секунду опадает пылью на дно урны.       Я посмотрел на свою ногу. Полоска кожи — розовая и блестящая, и это единственная часть на ноге, на которой нет ни волоска.       Второй этап Чистки не такой болезненный.       За рядом столов находился душ. Опять же, Алоне пришлось прижать свою ладонь к двери, и, как только отпечаток засветился зеленым, двери открылись, а я сделал шаг внутрь, снимая с себя бумажный халат и передавая его доктору.       Дверь закрылась и защелкнулась на замок, через долю секунды вода из крошечных отверстий в потолке начала падать на меня. Она была горячей, но не обжигающей, и я закрыл глаза, представляя, что дома.       Иллюзия не длилась долго, потому что вскоре вместо воды с потолка начала разбрызгиваться какая-то молочно-белая субстанция, пахнущая хлоркой и пекущая кожу. Я закрыл рот и глаза, и через минуту снова потекла вода.       После того как вода перестала бежать, в душе, должно быть, я провел еще минут десять. Вместо воды сверху на меня опустился поток теплого воздуха. Как сушилка для рук, только для всего тела. Каждая капля воды с моей кожи подхватывалась воздухом и уносилась в слив на полу.       Когда обдувание закончилось, открылась дверь душевой, за которой стояла доктор Тал с комбинезоном в руках. Он был черного цвета с белыми полосками на рукавах и штанинах. В нем дышать было невозможно — до такой степени он был тугой, поэтому я оттянул воротник, чтобы сделать вдох.       Когда Тал это заметила, то улыбнулась мне своей симпатизирующей улыбкой, что уже начало порядком действовать мне на нервы.       Доктор провела меня к ближайшему металлическому столу, я сел на него, и когда она села рядом, повернулся к ней лицом.       — Сейчас, похоже, самое подходящее время для вопросов, Дженсен.       Это был первый раз, когда кто-то в неформальной обстановке назвал меня по имени.       Я сделал глубокий вдох. Мне бы хотелось остаться одному, но вряд ли это было позволено. Они слишком боятся, что я намеренно причиню себе вред или сделаю что-то, чтобы Экзамен перенесли на другой день. И я бы не сказал, что их опасения были напрасными.       — Если я проиграю, — начал я негромко. — Сколько у меня будет времени до того, как…       — Из тебя извлекут органы? — я был очень благодарен ей за прямоту и кивнул. — У тебя будет полчаса, чтобы побыть наедине с родителями и попрощаться с ними. Затем тебя передадут государству под опеку, нужно будет подписать несколько юридических документов, после чего тебя отведут в операционную, где ты под наркозом заснешь. И больше никогда не проснешься.       Она говорила медленно и уверенно, говорила одну и ту же вещь каждому печальному, одинокому, проигравшему маленькому оригиналу перед тем, как отправить его на смерть. Я закрыл глаза. Я не заплачу. Я не заплачу.       Я старался придумать следующий вопрос. И, прочистив горло, спросил:       — Можете ли вы мне рассказать хоть что-нибудь об Экзамене? Какой-нибудь совет пришелся бы очень кстати, — ответом на вопрос было, конечно же, «нет», но мне нужно было разговаривать, чтобы отвлечься от накатывающихся на глаза слез.       — Все, что я могу сказать, это то, что доктор Падалеки сказал твоему ГосКлону — убедись, что следуешь правилам, или тебя автоматически дисквалифицируют.       Минута или две прошли в тишине. Мне показалось, что я пытаюсь растянуть последнее оставшееся время. Растянуть каждую минуту в уме так, как можно растянуть резинку.       Я не хочу участвовать в Экзамене.       Я должен.       Во всем виноваты родители. Ненавижу их.       Я люблю их и буду по ним очень скучать.       Я не хочу умирать.       Тогда я должен выиграть.       На секунду мне стало интересно, пытался ли мой двойник выторговать себе еще немного времени. Боялся ли он проиграть, боялся ли, что из него извлекут органы до того, как он превратится в пепел? Скорее всего, что не боялся. Он, наверное, практически был уверен в том, что выиграет. Наверное, и выиграет.       Вот для чего нужны были государственные учреждения. Они тренировали и натаскивали клонов специально, чтобы те были достаточно сильны и хитры, чтобы выиграть на Экзамене. Чтобы сделать общество лучше. В конце концов, государство, создавшее этот тест, создало и учреждения. Если Экзамен — это физическое противостояние, то он будет сильнее меня. Если интеллектуальное — то умнее.       Все шансы были в его пользу, и ни при каких обстоятельствах я бы не смог выиграть, даже мизерного шанса не было. Единственное мое оружие — это мотивация. У меня есть своя жизнь, любящие родители. Этим не может похвастаться мой двойник. И если я выиграю, то только потому, что у меня есть то, ради чего стоит бороться.       Я не уверен, сколько прошло времени, но стены начали мигать раздражающим красным цветом — время пришло.       Алона соскользнула со стола, я сделал то же самое, скрипнув комбинезоном по металлу.       Я не обратил внимания, куда мы шли коридор за коридором — так потерялся в своих мыслях, в биении своего сердца, что не запомнил, сколько тех коридоров мы прошли и в какие двери входили.       Мы поднялись по винтовой лестнице, и на ее вершине оказались стеклянные раздвижные двери, и, как большинство дверей в комнате Чистки, они были тонированными.       Тал сжала мое плечо. Я такого же роста, что и она, только она была на каблуках. Но в этот момент я чувствовал себя намного меньше. Мне казалось, что если я рухну на пол и обхвачу руками колени, то стану таким маленьким, что меня никто не сможет рассмотреть.       Доктор приложила руку к одной створке двери и движением головы попросила приложить мою к другой. Стекло под моей потной рукой казалось ледяным, и я надеялся, что пот не помешает просканировать мою ладонь.       На самом деле я молился, чтобы помешал.       Мы убрали с двери руки, и я наблюдал, как невидимая линия из красного в зеленый превращает мой отпечаток. Я не взглянул на Алону, когда она шептала мне, но ее слова эхом раздавались в моей голове до тех пор, пока двери не открылись, и перед моими глазами не оказалась пустая черная комната размером с лифт.       — Ты еще не проиграл, милый…       Я думал ответить ей какой-нибудь трогательной фразой, прощальным напутствием. Может, о том, насколько жесток и несправедлив этот Экзамен. Может, о том, как сильно я любил своих родителей. Я просто хотел, чтобы она задумалась над тем, что делает, и о том, насколько это все было неправильно. Я хотел, чтобы она запомнила меня. Я не хотел быть «еще одним», я хотел быть «тем самым». На одно мгновение я решил сказать ей, что ненавижу ее.       Но не сказал, потому что я не ненавидел ее. По отношению к ней это было бы несправедливо.       Если бы я ненавидел каждого, кто приложил руку к тому, чтобы я оказался здесь, то ненавидел бы абсолютно всех. И как бы сильно я ни хотел их ненавидеть, как бы сильно ни хотел их во всем этом винить, я не мог. Я хотел умереть, любя кого-то.       Поэтому я ничего не сказал и попытался вспомнить, какими были мои последние слова, но не смог. Это не было важным в тот момент, и это не важно сейчас. Это просто слова, и они — ничто по сравнению с тем, что происходило на Экзамене.       Я перешагнул порог, и двери закрылись за мной. Алона исчезла, и в комнате стало темно. Я чуть не упал, когда пол комнаты ожил, а затем начал медленно двигаться вниз.       Вот оно. То, о чем мне говорили всю мою жизнь. То, что произойдет в следующие тридцать минут, определит — выживу я или умру.       Неожиданно я ощутил приступ клаустрофобии. Мне стало тяжело дышать, и я наклонился вперед, положив руки на колени. Дыхание стало частым и прерывистым. У меня было около десяти секунд, чтобы успокоиться.       Тогда комната мягко остановилась, словно кто-то щелкнул переключателем. Паника сошла на нет, но осталось неприятное ощущение в груди.       Я не буду плакать.       На стене появилось число. Это была огромная красная десятка, единственное, что освещало маленькую комнатку. Если бы я приблизился к ней впритык, то смог бы рассмотреть свое отражение в темном стекле. Я выглядел так же, как и обычно, но никогда еще не чувствовал себя настолько ущербным или нестоящим… Оригиналы проводят всю свою жизнь, чувствуя себя именно так.       Девять.       Паника снова начала нарастать. Барабанная дробь. Дрожь земли. Не дрожь, но какая-то вибрация подо мной, и мои внутренности попросились наружу, раздирая меня изнутри и издавая ужасные хнычущие звуки.       Восемь.       Я пытался сфокусироваться на числе, детально изучая электронные круги.       Я пытался делать что угодно, чтобы отвлечься от жжения в глазах. Я мог сдерживать свои чувства, ведь занимался этим многие годы. Не реагировать на каждый смех, на каждую насмешку, на каждую шутку, предметом которой был. Всякий раз, как незнакомец снисходительно смотрел на маленького тупого оригинала, который с каждой секундой приближался к операционному столу. И на это я не реагировал.       Шесть.       Я не ребенок.       Я не ребенок. Я не буду плакать.       Я закрыл глаза и сжал пальцами переносицу. Я провел несколько последних месяцев, убеждая себя в том, что готов умереть. Но сейчас, думаю, может, мне по-настоящему хочется бороться? Стоит ли оно того? Отбросить бы то время, проведенное в упражнениях по самосожалению, и обменять его на крошечный шанс. Достаточно ли будет моих желаний для победы, будут ли они стоить той боли, что я испытаю, если проиграю? Ради победы я должен буду попрать все то, во что верил. Как говорится, чем черт не шутит. Но я не могу просто так лечь и умереть. Это буду не я.       Легкая улыбка появилась на моих губах.       Меня не так воспитывали.       Три.       Я не буду плакать. Я не буду плакать. Я не буду плакать.       Да пошло оно все. Я скоро умру… и если хочу, то могу и заплакать. Я открыл глаза. Из них потекли слезы, оставляя за собой мокрые следы, скатываясь вниз по щекам.       Поехали.