Стирание
12 января 2017 г., 02:50
Его квартира была на тридцать первом этаже. Не пентхаус, но все же уютная. Вся практически белая, за исключением полов и черного кожаного дивана.
Пустые тарелки и пятна от кофейных кружек на белой поверхности кофейного столика, одеяло, скомканное на диване, приставленном к одной из интерактивных стен, делали квартиру не такой уж и идеальной, но очень по-домашнему уютной.
Только я бы лучше предпочел оказаться у себя дома.
Джаред быстро показал мне квартиру: комнаты, «хозяйскую спальню» и «гостевую спальню». Потом посмотрел на меня — хотел, чтобы я сам выбрал. От разочарования, отобразившегося на его лице, когда я кинул свою сумку на кровать в комнате для гостей, мне стало на душе противно.
Потом я извинился и пошел принимать душ. Душ в его квартире похож на душ в больнице, только створки были сенсорными. Я включил музыку и встал под струю горячей воды.
Играла какая-то композиция Бетховена, и я надеялся, что она меня успокоит или хотя бы заглушит мои рыдания.
Когда я плакал — я оплакивал себя.
Незнакомый мир, к которому мне придется приспособиться, чтобы выжить, и шанс, что если не получится, мне придется умереть.
Я оплакивал свою семью.
Сына, о котором думают, что потеряли; слезы, что они прольют; и горе, которое почувствуют. И все это будет напрасным.
Я оплакивал своего двойника.
Того, которого я хотел всей душой возненавидеть из-за его поступков, хотя на его месте я поступил бы точно так же.
И я оплакивал Джареда.
Парня, которого он так сильно любил; парня, которого он потерял, но не догадывался об этом.
И только минут через сорок вышел из душа. После этого я покопался в сумке и надел на себя вещи мертвеца. Несмотря на то, что от них зудела вся моя кожа.
Джаред сидел на диване. Телевизор напротив него был включен — голограммы, проецирующиеся в центр комнаты, были намного больше, чем у моих родителей.
Он выключил телевизор, когда заметил мое присутствие, и улыбнулся. Вышел из комнаты и вернулся с двумя тарелками со стейком и пюре — для каждого из нас. Стаканы с водой были уже на кофейном столике.
Я точно знал, что у Джареда была столовая: видел хрустальную люстру над большим круглым столом. Тот факт, что он предпочел есть в гостиной на диване перед телевизором, мне не особо был понятен, но непонятен в хорошем смысле. Он настолько отличался от всего того, что я себе представлял о богатых правительственных докторах.
Отличался абсолютно во всем, кроме вендетты против оригиналов.
Я сидел так близко к нему, что наши бедра соприкасались через джинсы. Пока я был в душе, у меня была возможность обдумать все свои поступки на несколько шагов вперед. В первую очередь, если все это будет продолжаться так и дальше, рано или поздно мне нужно будет оставить Джареда.
Не то чтобы он не был приятным человеком, он, видимо, был и замечательным бойфрендом. Но я бы не смог всю жизнь ему лгать. Только если я после стирания памяти не притворюсь, что они что-то напортачили, и я забыл, кто вообще такой. Что бы привело к большему вниманию к моей персоне, чем мне нужно.
Я должен буду оставить его, поэтому решил, что поступлю так сразу после распределения профессий.
Но сейчас я должен кое-что узнать.
— Гхм, Джаред, — сказал я негромко, как раз когда он собирался снова включить телевизор. Он посмотрел на меня и положил пульт на стол, повернулся на диване лицом ко мне и внимательно взглянул мне в глаза. — Как ты так можешь? Я про работу твою говорю. Почему ты не чувствуешь себя виноватым?
Он не выглядел удивленным. На самом деле он выглядел так, словно ожидал такого вопроса. И мне стало интересно, сильно ли себя чувствовал виноватым мой двойник, когда собирался меня убить.
Так как Джаред ожидал такого вопроса, то ответ он, кажется, имел уже готовый.
— Джен, я не говорю, что правительство поступает правильно, делая то, что оно делает, создавая клонов специально, чтобы родители отдавали детей в Учреждения. Это ужасно. И, конечно же, я чувствую себя виноватым. И хочу это остановить. Если бы мог выбрать другую работу, я бы это сделал не задумываясь. Но это не работает так. Я хочу помогать оригиналам, и другие экзаменационные доктора тоже этого хотят. Но из клетки мы не можем ничего сделать. Единственное, что мы можем — так это держать наши головы как можно ниже, и когда придет время, мы выберем для борьбы с Государством справедливый и законный путь.
Это звучало так просто. Хотя на самом деле так оно и было.
Неплохое средство для достижения цели. Независимо от того, удовлетворяет меня такой ответ или нет, мы бы могли бесконечно спорить. Это была отличная пища для размышлений. Но поразмышлять у меня получится только тогда, когда в следующий раз пойду в душ. Как бы то ни было, он попытался как мог.
Тем не менее кое-какие слова, сказанные им, не давали мне покоя.
— Просто ты так говорил о нем. Ты сказал: «Извиняться надо этому гребаному оригиналу».
Джаред провел рукой по волосам, очевидно, не очень обрадовавшись тому, что я вспомнил об этом.
— Я знаю, и мне жаль, что я этим тебя обидел. Я не это имел в виду. Я не хотел сказать, что оригиналы хуже, просто… он бы умер в любом случае. Извиняться не было смысла, тем более после того, как он чуть тебя не убил.
Он до такой степени отвергал мысль о том, что мой двойник мог умереть, что я, планировавший ему во всем признаться, после этого не смог ничего сказать. Вместо этого я посмотрел на тарелку на своих коленях и поковырял пюре вилкой.
— Спасибо, — прошептал я.
— За что?
— За все то, что ты для меня сделал, а я вел себя как говнюк… Просто спасибо.
Джаред держал в руке стакан, но вернул его на стол и повернулся ко мне лицом.
— Дженсен?
— Да? — мое тело покрылось мурашками. Я надеялся, что знаю ответ на вопрос, который он хотел мне задать.
— Почему ты оставил вещи в гостевой комнате? — я посмотрел ему в глаза. Они были орехового цвета, хотя я был уверен, что утром они были светло-карими. И было что-то в его взгляде, что я не мог понять, но это было таким важным.
Это было похоже на любовь.
Только я не был влюблен, но чувствовать себя любимым было очень приятно.
Единственный ответ, который хотелось дать ему, был самым правдивым, по крайней мере, частично правдивым точно. Было много причин, по которым я не оставил свои вещи в хозяйской спальне, но одной из них было:
— Просто не хотел мешать.
— Слава богу, — ответил Джаред.
И тогда наши губы встретились. Я чувствовал, словно сгораю дотла. Этот поцелуй не был таким нежным и сладким, как раньше. Это чистое электричество. В течение долгого времени я переживал, что будет, если Джаред захочет близости. Но больше я не переживал.
Я не могу припомнить, добрались ли мы до спальни до того или после, как сняли друг с друга футболки. Единственное, что я помню — вспышка боли и потом яркий экстаз.
Эйфория. Блаженство. Какое слово вам больше нравится — любое подойдет.
Я заснул в его объятиях, чувствуя под своей спиной и голыми ногами шелковую простынь. Джаред был таким теплым, что даже укрываться не пришлось.
На секунду мне стало тошно от чувства вины, но оно прошло так же быстро, как появилось, когда я посмотрел на его лицо, улыбающееся даже во сне. Его рука — на моем животе. Теплая грудь прижата к моей спине.
Я старался не думать, насколько это все было не по-настоящему. Как Джаред до сих пор не догадался, что я — это не я?
Но на мгновение, только одно мгновение, я позволил себе притвориться, что есть на свете человек, любящий настоящего меня.
***
Я думал, что проснуться рядом с ним будет странно, но это было так же приятно, как и засыпать. Его кожа была теплой, и солнечные лучи, льющиеся из окна, придавали ей золотистое сияние. — Это… Как думаешь, может, ты бы хотел остаться здесь после распределения? — дразнящим голосом поинтересовался он, но взгляд был полон серьезности. А в ответ я его поцеловал, наверное, уже шестой раз за это утро и кивнул в ответ. Он встал с постели, накинув на себя только простынь, и пошел готовить завтрак. Я вздохнул, передвинулся на середину кровати и раскинул руки в обе стороны, чтобы занять собой всю кровать. Логически рассуждая, оставаться с Джаредом было плохой идеей. Но рассуждая эмоционально, мне было так плохо, что хотелось чувствовать не вину, а любовь. Пусть даже построенную на обмане. Она была хорошей альтернативой всему остальному. План начал потихоньку сформировываться, и я подумал, что все складывается в мою пользу. Единственным препятствием к претворению в жизнь моего плана было стирание памяти. Три дня у меня есть на то, чтобы что-нибудь придумать. Или мне будет ох как непросто, когда однажды утром я проснусь и выдам себя. Стирание сотрет целый день, в который проходил Экзамен. Даже двойники не вспомнят, что они жульничали. Еще было неясно, что должно случиться в день, когда должны будут удалить чип из моего запястья — потому что у меня нет чипа. Оглядывая назад, я благодарен Джейку, что он не поинтересовался, почему не сработал мой чип, когда я пытался попасть в комнату. Но выяснить, что твой лучший друг жив, намного важнее, чем задавать несущественные вопросы. Джаред вернулся, и мы позавтракали в постели. На самом деле мы не вылезали из постели в течение двух последующих дней. И тогда простое утверждение заставило меня вынырнуть из своего ирреального мира, в котором я находился. Оно напомнило еще и том, что осталось только двадцать четыре часа до моего полного провала. Два слова. И произнес он их даже не специально, могу сказать. Но и обратно он не попытался их взять. Мы лежали, обнявшись, в постели и смотрели по телевизору ежегодные гонки дирижаблей. Одной рукой он гладил меня по спине, когда я слишком рьяно болел за команду и покраснел, когда понял, что начал кричать. Думал, что Джаред попросит меня быть не таким громким. Напомнит, что у нас есть соседи, которые, возможно, пытаются заснуть — было уже больше одиннадцати вечера. Вместо этого он наклонился и поцеловал меня в нос. И тогда сказал: — Ты другой. Я замер. Слова не прозвучали как обвинение, но Джаред не был таким человеком, который высказывает вслух обвинения или кричит. Он, скорее всего, относится к тому типу людей, что держат все в себе. От этого хотелось только плакать. От этого становилось еще больнее, от этого становилось еще обиднее, что хотелось кричать. Прочистив горло, я начал отвечать, неловко заламывая свои пальцы: — Я уверен, что мне полегчает после Стирания, — надеясь, что такой ответ устроит его. Но в то же время мне было до грустного смешно, что человек, которому я вру, не любит меня так, как любил моего покойного двойника. — Надеюсь, что нет. Он думал, что я его не расслышал. Он так тихо сказал, что удивило меня. Я не знаю, что произойдет через два дня. Я даже не знаю, что произойдет через десять минут. Но знаю, что именно сейчас все хорошо. Именно сейчас мне неописуемо хорошо. Так хорошо, что если бы Джаред знал, что я чувствовал, мог бы видеть все эти разноцветные фейерверки в моей голове, мне бы стало очень и очень неловко. Я думал, он любил меня только потому, что был уверен, что я двойник. Но мысль, что он мог бы любить меня, скучного оригинала, была самой захватывающей в моей жизни, даже авария на мотоцикле не являлась таковой. Это было что-то, о чем я никогда и мечтать не мог. И пока на голографическом экране продолжались гонки, я осознал впервые в жизни, что хочу, чтобы Джаред полюбил меня. Я хотел его намного сильнее интерактивных стен в детстве, и, может, даже больше, чем хотел выиграть Экзамен. Я хотел Джареда.***
Джаред взял больничный, чтобы провести со мной время после Экзамена. Но после того как он провел три дня подряд дома, нужно было возвращаться на работу. Он помогал двойнику в подготовке к Экзамену где-то, а я сидел в до боли знакомой комнате ожидания совсем один. Когда вошла доктор Тал, я почувствовал то же беспокойство, что и в день своего Экзамена. Этот раз отличался от прошлого только ее внешним видом: светлые вьющиеся волосы были собраны в хвост. Она остановилась, когда меня увидела. Потом взглянула на стеклянный планшет у себя в руках. Понятно, что она понятия не имела, кому сегодня предстояла процедура Стирания. Когда Алона снова взглянула на меня, то ее глаза были широко распахнуты. Сто процентов не от приятного удивления. — Дженсен Эклз, Государственный Клон, — зачитала она с планшета, хотя знала, как меня зовут. Я встал и сделал шаг ей навстречу, когда услышал знакомый голос: — Извините. И, наверное, мне это точно снилось, потому что я развернулся и встретился лицом к лицу с собственной матерью. У нее были мешки под глазами и совсем отсутствовала косметика, но она все еще была самой красивой женщиной, что я видел, и мне потребовались все мои силы, чтобы не прижать ее к себе и не начать рыдать. Я прошептал «мама» слишком тихо — она не расслышала. Но потом спохватился, что, возможно, она может быть все еще моей матерью, только я больше не ее сын. — Я миссис Эклз, — начала мама, запинаясь. — Я просто хотела побыть минуту с… гхм. — Дженсеном, — продолжила за нее доктор Тал. Мама кивнула, повторяя «Дженсеном». Но когда она назвала этим именем меня, то на ее лице появилось такое выражение, будто она проглотила что-то кислое. — Оставлю вас наедине, — сказала доктор и вышла из комнаты. Мама смотрела на меня со слезами на глазах, кивнув, чтобы я сел. Она села напротив меня, и я впился ногтями в подлокотники, ожидая, когда она начнет говорить. Я не знал, чего бы больше от нее хотел. Одна часть меня хотела, чтобы она злилась на человека, убившего ее сына, а другая хотела, просто обнять ее в последний раз. — Ты двойник моего сына, — прошептала она будто в изумлении. Я кивнул, не в силах что-либо произнести. — Ты так на него похож. То есть ты и так на него похож, и не только внешне. То, как ты себя ведешь, как… словно я разговариваю с призраком. — Мне так жаль, — прошептал я. Она засмеялась, но слезы текли по ее щекам. Она положила свою руку поверх моей: — Нет, дорогой, это мне жаль. Так жаль, что ты даже представить себе не можешь как… и не только жаль его, мне жаль и тебя. Нужно было послушаться мужа. Нужно было отправить Дженсена в учреждение. Но я была такой эгоисткой. Я так сильно хотела растить сама своего сына. И в конечном итоге навредила вам обоим. Она замерла, глотая всхлип. Я тоже плакал, но молча, сконцентрировав на ней все свое внимание. — Я убила своего сына. Я убила своего малыша, — она прикрыла руками рот и наклонилась на своем стуле вперед. Я хотел коснуться ее, но словно примерз к своему месту. Даже если бы и коснулся, мне было так страшно, что она меня отвергнет. И где-то глубоко внутри я знал, что это будет больнее, чем умереть. — Просто… просто скажи мне, — едва слышно продолжила она. — Я знаю, что ты, скорее всего, не скажешь, я знаю, что ты… не знал его или меня, и мне жаль, что ты вырос без родителей, очень жаль, но не мог бы ты мне просто сказать, как думаешь… мой малыш, он… был ли он зол? — она закрыла глаза, ее голос надломился, когда она произнесла следующее: — Он меня ненавидел? Никогда. Ни за что. Мама, я тебя так сильно люблю. И это мне жаль, прости меня за то, что я сейчас сделаю. — Я не знаю, — отрешенно ответил я, решительно вытерев слезы со своего лица. — Я хочу, чтобы вы сейчас же ушли, миссис Эклз. Она с удивлением посмотрела на меня, внезапно сменившего свое расположение, но если она останется еще дольше, я просто не смогу этого вынести. Я сделал то, что бы она хотела, чтобы я сделал, если бы все знала. — Дженсен? — спросила она надломленным голосом. — Уйдите! — в этот раз это не просьба — приказ. Она медленно начала вставать со своего стула. Пожалуйста, мамочка, не оставляй меня! Пожалуйста, не оставляй меня одного. — Немедленно! Она, рыдая, выбежала из комнаты. Через тридцать секунд после ее ухода я начал кричать, поднял ноги на стул и прижал лицо к коленям, рыдая. Почти ничего не было слышно, но Алона каким-то образом все поняла и вошла в комнату. Она кинула на меня один только взгляд перед тем, как схватить за руку и поставить на ноги. Я все еще всхлипывал, но она закрыла рукой мой рот и вывела через дверь в коридор. Несколько поворотов и мы оказались у еще одной двери. Она приложила свою ладонь к сканеру. — Он в порядке? — спросила проходившая мимо медсестра. — Боюсь, что просто немного нервничает перед Стиранием, — ответила Алона, нахмурившись. Когда Центр Стирания поприветствовал ее, она втащила меня в комнату и нажала на сенсор закрытия дверей с внутренней стороны. Комната оказалось маленькой: в ней было только кресло, подобное стоматологическому, и какой-то механизм, похожий на улей, свисающий с потолка. Я вытер нос рукавом и посмотрел в ее глаза, выражение которых сменилось от злобного к понимающему. — Боже, мне так жаль, милый, — сказала она тихо, и весь мой мир остановился. Словно сам воздух вокруг нас затаил дыхание в ожидании. — Я слышала, как ты назвал ту женщину «мамой». Я видела, как ты на нее реагировал. Не так сложно сложить два и два. Ты же не двойник, да? — Что ты собираешься делать? — спросил я. И был так горд тем, как отважно и решительно прозвучал мой вопрос. Я вспомнил о том, как Алона расстроилась из-за моей предполагаемой смерти, о том, как Джаред говорил, что и другие доктора были против Экзамена. И всем своим естеством надеялся, что она позволит мне жить. — Дженсен, мне так жаль, что это с тобой случилось. Этот тест… он негуманен, — я выдохнул с облегчением. — Но если я не выдам тебя, то нарушу закон. Меня отправят в тюрьму или на Уборку. И это слишком большая цена за секрет, который ты вряд ли сможешь сохранить. Нет. Этого просто не может быть. Ни за что, блядь, на свете это не произойдет, не зря я зашел так далеко. Я написал сам для себя записку, объясняющую все, и спрятал ее в обуви в надежде, что по прошествии нескольких часов после Стирания найду ее и прочитаю. До того, как скажу или сделаю что-то не то. Пальцем в небо, но теперь даже этого у меня не было. Алона нажала кнопку на наушнике, который я видел на ней ранее, и, прежде чем подумать, я схватил скальпель с ближайшей тумбочки. Алона на меня не смотрела и, когда почувствовала касание холодного металлического предмета к своей шее, замерла. Я стоял так близко, что слышал голос на другом конце. — Алло? — обеспокоенно поинтересовались там. — Солги, — прошипел я Алоне в ухо. Она открыла рот, но ничего так и не сказала. — Тюрьма или смерть, выбирай быстрее, — я начал паниковать. Какого черта я делаю? Угрожаю доктору. Сошел ли я с ума? А разве у меня был другой вариант? — Алло, — наконец выдавила из себя Алона. — Все в порядке? Вы дозвонились в экстренную службу. — Да, я… гхм, — я прижал скальпель плотнее к ее шее, напоминая, что он все там же, если она вдруг запамятовала. — Я увидела крысу в комнате Чистки. Комнату придется законсервировать и стерилизовать. Я закрыл глаза, молясь, чтобы дама на другом конце провода купилась на докторскую ложь. На этот раз мне повезло. — О, дорогая, из-за этого мы отстанем от графика. Я должна буду позвонить в комитет церемонии Распределения и поставить их в известность, что не все дети смогут завершить свои Экзамены вовремя. Благодарю за информацию. — Без проблем, — просипела Алона. Звонок закончился. Я сделал несколько шагов назад, так как неожиданно получил локтем в живот. В защитном жесте выставил руку со скальпелем перед собой. Когда я доставал скальпель, то не задвинул верхний ящик, Алона ухитрилась вытащить его и как щитом начала им прикрываться. Мы кружили вокруг друг друга несколько секунд. Я ждал, пока она не встанет перед стулом, и тогда ринулся вперед. Она сделала несколько шагов назад, не ожидая такого поворота, и запнулась, упав на стул. Ящик, который она держала в руках, рухнул с громким стуком на пол. Я надеялся, что никто этого не услышал. Алона начала кричать, но я забрался на нее сверху и зажал ее рот своей ладонью. Я чувствовал, как она пытается языком оттолкнуть ладонь, пытается зубами добраться до плоти, чтобы укусить меня. Я уронил скальпель на пол и второй рукой пытался дотянуться до механизма, похожего на улей, что висел как раз над головой Алоны. Она била меня по бокам своими маленькими кулачками, но этого было недостаточно, чтобы причинить мне хоть какую-нибудь серьезную боль. Я запрограммировал устройство на месяц — самый длинный промежуток времени, за который можно стереть память. Потом схватил Алону за кулак и, используя две свои руки, попытался его раскрыть, чтобы приложить ладонь к машине, другого способа активировать ее не было. Скатился я с Алоны только тогда, когда электрические импульсы из «улья» начали проникать в ее голову.
