Двойная Инициатива

      Тело Алоны замерло, но боль в ее глазах, вращающихся с огромной скоростью, говорила о том, что она еще жива. Я не был уверен, сколько ампер удерживало ее в кресле, но благодарил бога за то, что не оказался на ее месте. Мне оставалось только прижимать свою руку к ее рту, чтобы Алона прекратила кричать.       И кто знает, как бы Стирание подействовало на меня.       Пока машина работала, я поднял с пола ящик и убрал его на место. Также собрал все разбросанные инструменты, кроме хирургической маски, которую засунул в свой задний карман — у меня начала появляться кое-какая идея.       Когда механизм перестал обстреливать Алону синими импульсами, я прикоснулся к ней, чтобы удостовериться, что она уже не представляет опасности, и поднял доктора с кресла. Теоретически, у меня было около двух часов, чтобы все привести в порядок до того, как она проснется.       Медленно, но верно я снял с Алоны форму, оставив на ней только лифчик, трусы и кроссовки. Форму я надел поверх своей одежды. Не забыл взять и Алонин пропуск, висевший на шнурке на ее шее. Он был таким же, что Джаред показывал охраннику в учреждении.       Я попытался найти выход из сложившейся ситуации: камеры были в коридорах и залах ожидания, но их не было в операционных, экзаменационных комнатах и в палатах для больных. Записи будут просмотрены только в том случае, если у государства появятся причины сделать это. Меньше трех минут мне понадобилось, чтобы придумать план.       Вытащив скальпель из ящика, куда он был мною убран, я натянул маску на свое лицо.       Подошел к раздвижной двери и, как только та открылась, положил скальпель на пол так, чтобы она не смогла полностью закрыться. Удостоверившись, что за мной дверь «закрылась», я пошел дальше. Походка моя уверенная. Голова опущена.       Через несколько поворотов я нашел пустую каталку, заглянув в свободную палату, — украл белую простыню.       В коридорах практически никого не было, а те люди, что встречались, были слишком заняты вводом информации со своих планшетов в интерактивные стены. Я вернулся к черной двери. Толкнув ее ногой, ввез каталку внутрь. Затем наклонился и убрал скальпель, чтобы дверь закрылась.       Алона была такой легкой, когда я взял ее на руки. Положив ее на каталку, накрыл простыней так, что не было видно ни ног, ни лица. В последний раз оглядев комнату, проверив, все ли лежало на своих местах, и запихнув скальпель в карман, я вывез каталку с Алоной в коридор.       Я хотел ее просто отвезти куда-нибудь и дать ей прийти в себя, но после того, как из ее памяти был стерт целый месяц воспоминаний и я был единственным, кому на сегодня было назначено стирание, это больше не рассматривалось как стоящий вариант.       Кто-нибудь сложит все кусочки воедино.       Кожу жгло огнем, пока я искал нужный мне лифт. Поиск занял минут десять, и к тому времени, когда я нашел его, паника охватывала меня все больше и больше. Дождавшись, пока никого не будет поблизости, я вытащил руку Алоны из-под простыни и прижал ладонь к двери.       — Добро пожаловать в Уборочный лифт номер один, доктор Алона Тал.       В лифте был еще один доктор, но он стоял спиной ко мне. На несколько секунд мое сердце перестало биться — я подумал, что это Джаред. Но мужчина повернулся, разглядев его внимательнее, я выдохнул: он был ниже, да и волосы были темнее, форма такого же цвета, что и моя. Мы обменялись пластиковыми улыбками. Настоящими они никак не могли быть — понимание того, куда этот лифт направляется, тяжестью пропитало воздух.       Я никогда не был в уборочном цехе, но совершенно очевидно, что это место было отнюдь не для улыбок. Это место было отнюдь не для смеха. И это место было отнюдь не для оригиналов, не для живых, если быть точнее.       — Новенький? — спросил доктор. Я стянул маску на подбородок.       — Начал вчера.       — Ну, не волнуйтесь. Скоро вас перестанут отправлять на Уборочные дежурства. Всем новым докторам поначалу достаются дерьмовые дежурства.       — Спасибо, — пробормотал я, желудок скрутило в спазме. — Как насчет вас? Похоже, вы здесь уже достаточно давно? Что вы делаете с новобранцами в Уборочном цехе?       Лифт остановился. В коридоре, куда он привел, не было дорогих белых сенсорных экранов, как наверху. Он был темно-синего цвета с дверями по обеим сторонам, ведущими в операционные. Большие стеклянные окна освещали темноту помещения. Я заглянул в одну из комнат, проходя мимо. Мужчина из лифта исчез в одной из операционных.       Большинство комнат пустовали — только блестящие металлические столы и яркое желтое освещение. Но в одной из них шла операция, и я пожалел, что заглянул в нее.       Эти подземные доктора носили белую форму. Вокруг стола собралось три хирурга и две медсестры. Один из докторов повернулся, когда я проходил мимо, и краем глаза я заметил две устрашающие детали.       Первая — вся его форма была покрыта кровью, и он убирал в стеклянный бокс, подставленный медсестрой, скользкий, похожий на извивающийся змеей кишечник.       Вторая — лицо оригинала. Которого я узнал. Его глаза были закрыты, голова — запрокинута, но он выглядел все так же, за исключением того, что был не таким красным и опухшим, как больной Джейкоб Абель, которого я встретил несколько дней назад в учреждении.       Похоже, он выиграл.       Сначала я не был уверен, что чувствовал по этому поводу. Но когда второй хирург сделал шаг в сторону, я увидел вспоротый живот Джейка, его грудная клетка была разрезана в форме креста. Четыре лоскута кожи были оттянуты в стороны при помощи небольших крюков и так растянулись, что инструменты по их сторонам уже касались стола — все внутренности Джейка были видны и легкодоступны для извлечения.       Мне стало интересно, участвовал ли когда-нибудь Джаред в таких операциях? Участвовали ли Алона?       Увиденное помогло мне отнестись к тому, что я собирался сделать, намного проще. Я довез каталку до конца коридора и протолкнул ее через двустворчатые двери, единственные неавтоматические в этом здании, что я видел. Тонкие и пластиковые, они с легким щелчком закрылись за моей спиной.       За ними — огромная серая комната. В этой комнате не работали доктора. Здесь, на мой взгляд, работали только уборщики. Она была похожа больше на котельную, чем на операционную. И обжигающий жар говорил о том, что я был прав. Тем не менее полутораметровый кусок металла, прикрепленный к задней стене комнаты, не так часто встречался в котельных.       Туда я и направил каталку. Никто на меня не обратил внимание. Здесь, должно быть, это было обычным явлением. И если я ошибся, и эта металлическая коробка не вела туда, куда я рассчитывал, тогда я был в жопе.       На нижней части металлической доски была небольшая ручка, и я потянул за нее вверх. Клуб жара обдал мое лицо так, что я закашлялся. Я не мог рассмотреть, насколько глубокой была металлическая шахта, потому что она была сама темнота, и только вспышки огня, появляющиеся с периодичностью в несколько секунд, освещали ее. И если бы я засунул руку внутрь, то она бы превратилась в пепел за долю секунды.       Появление пота на лбу не имело ничего общего с высокой температурой.       Просунув руку под Алону, я поднял ее одним быстрым движением. Она казалась тяжелее, чем раньше. Я уже начал жалеть, что придумал этот план, — я жалел о нем каждый раз, когда думал обо всем этом, но мысли я старался отодвинуть как можно дальше, иначе они, словно лавина, обрушились бы на меня и я бы все испортил.       Трудно дышать.       Она заслужила это.       Никто этого не заслужил.       Лучше она, чем ты.       Но не только об этом сейчас шла речь. Сравнивая мою жизнь с жизнью Алоны, я мог сказать, что ее — это жизнь убийцы или, по крайней мере, жизнь помощника правительства, состоящего из настоящих убийц. Вернувшись к мыслям о Джейке, к его оригиналу, лежащему там, на столе, с открытой грудной клеткой, пока они с холодным безразличием потрошили его тело, словно оно не принадлежало некогда живому человеку, я вздрогнул.       Алона сделала с ним это. И почти сделала это со мной.       Я запихнул ее в шахту вместе с простыней. Невидимая сила, как я почему-то надеялся, не сразу втянула ее вниз. Вместо этого мне пришлось ее самостоятельно проталкивать глубже. Ее ступни и ноги начал облизывать огонь, и мне стало интересно, что бы я увидел, если бы вытащил ее из печи.       Но так и не рискнул это узнать.       Еще один напряженный толчок, и единственным, что осталось не поддавшимся огню, это ее светлые волосы. Со временем пламя коснулось и прядей: они почернели и скукожились, а потом превратились в пепел.       Я закрыл дверь и с каталкой вышел из комнаты. Зафиксировав свой взгляд на двери лифта, я старался не смотреть на другие операционные залы.       Это уже второй человек, умерший, чтобы я мог жить.       Сколько их будет еще? Есть ли предел у этого? Линия, которую я не смогу пересечь?       У меня было чувство, что я уже пересек и переступил все, что было можно.       Вернувшись обратно на этаж со свежим воздухом, белыми стенами и стеклянными дверями, я вздохнул с облегчением. Здесь было так уютно по сравнению с уборочным цехом. Я прокрался в одну из пустых больничных палат и снял с себя Алонину форму, а потом бросил ее в мусорную корзину, находящуюся в углу комнаты.       Следующая моя проблема заключалась в том, что случится, когда никто не сможет отыскать Алону. Я вытащил ее пропуск и провел пальцами по его краям. Если они узнают, что она не выходила из госпиталя, то им будет проще выяснить, что с ней случилось. Они просмотрят записи с камер наблюдения, увидят, как мы вдвоем вошли в комнату для стирания памяти, а вышел только я, толкающий перед собой каталку.       Так что она должна была покинуть здание, и мне нужно было найти способ, как это сделать. И, скорее всего, для этого понадобился бы скан ладони, чтобы попасть к служебным выходам, а ладони, позволяющей это сделать, у меня больше не было.       Но я знал, кто бы мог это сделать.       Несколько экзаменов в один день случалось очень редко, и так как Джейк уже завершил свой, это значило, что Джаред уже освободился. Я вышел из больничной палаты. Где-то поблизости должна быть ординаторская. Я сделал несколько шагов по коридору, до сих пор недоумевая, почему меня еще никто не поймал.       Ординаторскую было не отыскать. Сорок минут поисков — и безрезультатно. Но я нашел раздевалку, куда Джаред обязательно заглянет, чтобы забрать ключи от машины и бумажник.       Меня не покидала надежда, что он сдержит обещание вернуться домой как можно быстрее, иначе мне не избежать проблемы из-за того, что я был здесь без присмотра. Два врача заглянули в раздевалку в течение последующего часа, но никто на меня не обратил внимание. Наконец, появился Джаред в своей мягкой голубой форме, с завязанными в хвост волосами.       Он остановился, когда меня увидел.       — Дженсен! Какого черта ты здесь делаешь? — это не прозвучало сердито, просто он был застигнут врасплох. — Тебя не должно здесь быть. И разве ты не должен все еще спать?       И да, как раз об этом…       — Я только что проснулся. Хотел тебя увидеть, — я подпрыгнул и поцеловал его. Пока мы целовались, я вытащил пропуск из своего кармана, делая вид, что обнимаю Джареда. Одну или несколько пугающих секунд я вслепую искал пропуск Джареда, и когда нашел, вытащил его из кармана и убрал в свой.       Шансов того, что он обнаружит подмену, было очень мало: никто на служебном выходе не проверял, совпадали ли имена на пропусках с их владельцами. Мне оставалось только избавиться от пропуска Алоны, как только мы приедем домой. В госпитале подумают, что он просто забыл отметиться, когда уходил домой. Такое уже случалось раньше — в день моего Экзамена. То, что он забыл это сделать в день стирания моей памяти, было довольно-таки правдоподобно.       Затем я отстранился.       — Увидимся дома, — я покинул здание как можно быстрее и доехал до дома на поезде.

***

      — Так я выиграл, да? — спросил я у Джареда, сверкая улыбкой, когда тот вернулся домой. Он попросил Алону сказать мне его адрес после стирания, поэтому, полагаю, он не задумывался, как я узнал, где находилась его квартира.       Лгать у меня получалось уже намного лучше.       — Похоже на то, — ответил Джаред, наклоняясь, чтобы поцеловать меня, сидящего на диване. — Что это такое было в больнице?       — Просто хотел т-тебя увидеть, — заикаясь, произнес я. — Разве это преступление, хотеть увидеться со своим парнем?       Джаред пожал плечами, но так ничего и не сказал в ответ.       — Мне нравится твоя квартира, — сказал я, делая вид, что оглядываюсь по сторонам, как будто я тут ничего не помню, после ночей, проведенных вместе. — Что-нибудь интересное произошло во время экзамена?       — Ничего необычного, — прокричал он из своей спальни, куда направился сразу после того, как со мной поздоровался.       Он вернулся в потертых джинсах и футболке с принтом периодической таблицы. Я усмехнулся, когда ее увидел. Для такого сексуального парня он слишком задрот.       — И я знаю, как мы отпразднуем твою победу.       Я нехотя подавил улыбку и затолкнул любопытство куда подальше. Потому что помнил, сколько раз Джаред упоминал о вине, которую испытывал мой двойник, и так как стирание якобы удалило все его воспоминания о жульничестве, он все еще знал, что случалось с проигравшими, и, без сомнения, не радовался бы тому, что его оригинала должны были расчленить.       — У меня нет особого желания что-либо праздновать, Джа.       Он нахмурился, и меня затопила вина. Если по такому поводу он нахмурился, что же с ним будет, когда я ему расскажу о смерти его любимого?       — Не надо, Джен. Знаю, что тебе плохо от того, что он умер. Но ты ни в чем не виноват. К тому же, я уже купил билеты, и отклонять подарок — это очень грубо с твоей стороны. Что бы сказала твоя мама? — он застыл, когда понял, что только что сказал. У двойников не было матерей, в отличие от других детей в учреждениях. В отличие от Джареда. Не было матери и отца, которые бы присылали подарки на день рождения или посещали на Рождество. Он поморщился, я тоже. Это не первый раз, когда я почувствовал симпатию к своему двойнику. На самом деле я испытывал настолько огромную вину по поводу различных вещей, что мог бы в ней утонуть. — Извини, Джен, — прошептал Джаред.       Я вытер глаза. Мне не нужно было подделывать эмоции, когда речь шла о моей матери.       — Все хорошо, — пробормотал я, откашлявшись. — А какие билеты?       — На местные гонки дирижаблей, — он прикусил губу. Он выглядел как ребенок, ожидающий отказа. Такой молодой. Я хотел сказать, что не злюсь, что все в порядке. Хотел сказать, что он не задел моих чувств, потому что у меня была мать, и пусть она так и не научила меня тому, о чем упомянул Джаред, она все равно была чертовски хорошей матерью.       — Я никогда не видел это вживую, — тихо произнес я. И улыбнулся Джареду, все еще со слезами на глазах:       — Спасибо.       Он выглядел удивленным, когда я его поблагодарил. Таким же взглядом Джаред меня одарил в ту самую первую ночь здесь, когда я поблагодарил его за то, что он для меня сделал. У моего двойника, похоже, отсутствовали всяческие манеры. Или, более вероятно, он был настоящим собственником. Двойники всегда успешны, не только в учреждениях, но и после, в своих профессиях. Государство над этим и работало — чтобы доказать свою правоту.       Джаред сел рядом со мной на диван и притянул меня ближе, прошептав теплое «пожалуйста» на ухо, а потом взял со столика пульт.       Я поменял пропуски, как только он уснул, и выкинул Алонин в мусоросжигательную урну.

***

      Моя благодарность и рядом не стояла.Я понял это, когда мы прибыли на арену. Наши места были практически на самом верху трибуны, на высоте ста тридцати восьми метров, судя по карте, которую нам вручили по прибытию на гонки. На мне была кепка с названием домашней команды, «Воробьев», но Джаред превзошел всех и вся: он напялил на себя не только футболку с названием команды, но еще и разукрасил лицо в черный и голубой цвета.       Я видел, как он смотрел гонки еще раньше, но мне никогда не казалось, что он такой яростный поклонник какой-то определенной команды, а совсем наоборот — ему только дай повод громко повопить и разукрасить свое лицо.       И я улыбался каждый раз, когда бросал на него взгляд.       У дирижаблей нашей команды была форма яйца, лежащего на боку, с ветровым стеклом и мотором под ним. Черного цвета, с единственной синей полоской на каждой стороне, даже на гонщиках были черные комбинезоны и шлемы.       Мы выглядели куда более пугающими, чем фанаты другой, красно-желтой команды. Хотя фениксы намного круче, чем воробьи, на самом деле они всего лишь вымышленные птицы.       Итак, гонщики «Воробьев» и «Фениксов» забрались в свои дирижабли, которые все еще находились на земле. Первые два ожили. Они медленно отрывались от земли, моторы издавали громкие хлесткие звуки, от которых сухие листья, устилавшие землю, устремились в воздух как от невидимого ветра.       Судна поднимались вверх, и когда они были практически на нашем уровне, Джаред одобрительно вскрикнул, но этот звук утонул в хоре других, раздававшихся с земли.       Большая зеленая голографическая цифра три была спроецирована в небо как раз перед носами обоих дирижаблей. Три превратилось в два, затем в один, а затем в огромную надпись «Старт!», сквозь которую дирижабли пролетели, начиная гонку.       Когда они пролетали рядом с нами, Джаред смеялся и ветер от лопастей практически сорвал с меня кепку, отчего и я зашелся в смехе. Я посмотрел на него, он — на меня, и его большая улыбка стала меньше, стала более интимной, и мы поцеловались.       Как бы я хотел, чтобы у меня была возможность заснять этот момент. Снимок бы я оставил на потом, на то время, когда бы остался один. На то время, когда после Церемонии распределения я расскажу ему. Когда он узнает.       Но как бы ему объяснить? Ему будет больно. Мне будет больно. И никому это не поможет.       Когда я отстранился от Джареда, то, положив свои руки ему на щеки и затаив дыхание, спросил:       — Ты счастлив?       Он посмотрел на меня с выражением, похожим на беспокойство, но потом наклонился ближе и снова меня поцеловал. Целомудренно. Просто касание. Ничего общего с прошлым обжигающим поцелуем. Но в этом поцелуе — обещание. В нем — ответ.       Я начал улыбаться еще до того, как он наклонился и прошептал: «Да».