Кладбище
12 января 2017 г., 02:51
Три месяца. В основном я работал или планировал работать. Я не знал, какими на самом деле плохими были учреждения или хотел бы я сам учиться в таком, но они были достаточно полезными, и я с удовольствием занимался подготовкой к занятиям. Когда не работал, то проводил время с Джейком. Он думал, что мы с Джаредом расстались, потому что я не согласился выйти за него. Помнится, я что-то ляпнул по поводу того, что был не готов к семейной жизни, и попросил больше не задавать вопросов по поводу нашего разрыва.
Он больше и не задавал.
Три месяца спустя на календаре приближалась знакомая дата.
Мы с Джейком решили провести этот вечер вместе, смотря ужасные телепрограммы и поглощая неимоверное количество еды. Я настраивал себя, что мне не будет грустно оттого, что не смогу провести свой день рождения со своей семьей, или, по крайне мере, не будет внешне грустно. Джейк — хороший друг, он не был обязан проводить этот вечер со мной только потому, что мне было не с кем другим его провести. У него были и другие друзья, в отличие от меня. Я не хотел портить ни себе, ни ему вечер своим настроением.
Но кое-что я хотел сделать перед встречей с Джейком. Потому что это был не только мой день рождения.
Кто-то в очень дорогом костюме, обладавший огромной политической властью, решил, что наши умершие занимали слишком много места. Был принят «Обязательный закон о кремации». Кстати, об этом будет моя следующая лекция в Институте. Закон был негативно встречен религиозными гражданами, которые по-прежнему хотели хоронить своих покойников.
Согласно историческим книгам протест прекратился, толком даже и не начавшись. И я начал сомневаться в том, так ли это было на самом деле. Я начал сомневаться во многих вещах, которыми занималось мое правительство.
Я вспомнил свое детство и уроки истории, которые преподавали мне мама и репетитор, нанятый ею. Репетитором была пожилая женщина с длинными седыми волосами и кожей, выглядевшей как помятая бумага. Однажды она проронила пару слов о Гражданской войне. Я помнил это очень хорошо — пусть даже и не выказывал искреннего интереса к вопросу о Гражданской войне или вообще к любой части истории, женщина очень испугалась. Она заставила меня пообещать никогда об этом не рассказывать родителям, сказала, что есть правила, которым нужно следовать при обсуждении этой темы, и что она может потерять свою работу.
Я сдержал свое обещание и никогда не упоминал об этом при родителях, но почитал в интернете информацию о Гражданской войне, когда репетитор ушла. Это был первый раз, когда я услышал о рабстве. Даже сейчас эта война отсутствует в моем учебном плане.
Тем не менее вместо кладбищ у нас были склепы. Склепы высотою во множество этажей, вмещающие в себя ряды и ряды урн. Здесь были останки моего прадеда, и здесь были останки моего двойника, хотя об этом никто и не знал.
Я бы хотел переложить всю вину на него, но не мог. Месяцы размышлений привели меня к выводу, что мы оба были жертвами. Я не мог сказать, что никогда не убивал, чтобы спасти свою собственную жизнь, и не мог осуждать его за то же самое. Виновны были другие люди, и их было очень много. В их число входили и президент МакНивен, и Алона, и Джаред.
Я подумывал над тем, чтобы принеси цветы, но идея показалась мне нелепой, поэтому пришел с пустыми руками.
Склепы не охраняли, но урны находились за стеклянными дверьми, и только у семей почивших были коды, чтобы ох открыть. Я не знал пароль от колумбария своего двойника. Мне и не нужно было — я не собирался открывать дверцу, просто хотел отдать что-то типа последней дани уважения.
Если бы я постарался подумать о своем поступке как следует, то смог бы предвидеть это. Я был уверен, что моя семья уже здесь побывала — видел, как от кладбища отъезжала их машина, я сдерживал слезы, когда увидел свою рыдающую мать и отца, провожавшего ее к машине.
Склепы были расположены в алфавитном порядке, в них хранились урны целых семей.
Я быстро нашел Эклзов. Наш склеп находился в самом первом коридоре, я проходил мимо полок с урнами, закрытыми толстым стеклом. В некоторых были цветы. В нескольких местах — детские игрушки, детское одеяльце, солдатик.
Мне всегда было грустно видеть могилы детей. В настоящее время люди доживали до своего столетия. Очень несправедливо, когда кто-то умирал в возрасте только трех лет.
Если бы я постарался подумать о своем поступке как следует, то смог бы предвидеть это. Я бы заметил машину, припаркованную у входа на кладбище. Я был бы готов, завернув за угол, увидеть его, стоящего с одной красной розой, будто в каком-то дебильном романтическом фильме.
Готов поспорить, что он не знал кода к урне моего двойника, и поэтому ему негде было оставить розу.
Я не ощущал боли утраты, хотя думал, что буду. Человек, которого я любил, никогда не существовал, в отличие от парня, которого любил Джаред. Я боготворил его, но он не был богом. А я хотел. Я хотел, чтобы и меня хотели. Чтобы не чувствовать себя таким одиноким.
Он заставил меня все это ощутить. Ощутить, что значит быть любимым. И после трех месяцев, в течение которых я не чувствовал себя любимым, мне пришлось принять тот факт, что я его не любил по-настоящему. Я просто хотел его любить.
Взгляд Джареда остановился на мне, и я приготовился услышать гневную тираду. Вместо этого он посмотрел обратно на полку.
— Пришел посмотреть на результат своих трудов? Ты же знаешь, что это из-за тебя он здесь? — его голос был ровным и отрешенным, и это меня разозлило.
— Ты такой урод, — слова буквально вылетели из моего рта. Я никогда не мог себе представить, что когда-нибудь выскажу такое кому-либо, но не чувствовал вины, потому что именно это и имел в виду.
— Это я-то урод? — громче переспросил он. — Ты, должно быть, шутишь. Ты убил моего парня. А я спас твою жизнь. Твою чертову жизнь. После того, что ты со мной сделал. Думаю, что заслужил гребаное спасибо. А не ругательства в свою сторону.
Он развернулся на каблуках и направился к выходу. Он ожидал, что я промолчу. Парень, которым я был три месяца назад, промолчал бы.
— Чушь собачья! — Джаред, удивившись, повернулся ко мне, и я продолжил, потому что мне нужно было кому-то высказать все, что так долго держал в себе. — До меня ты и пальцем не пошевелил, чтобы помочь оригиналу, и только потому, что знал меня и испытал бы чувство вины, сделав это. Ты использовал свое никчемное «я помогаю тем, что делаю как следует свою работу» оправдание, чтобы жить в своей чертовой квартире со своими чертовыми люстрами и чертовыми гонками дирижаблей. Ты уверяешь сам себя, что помогаешь, чтобы спать спокойно по ночам, не ощущая себя убийцей. Но ты такой же убийца, как и Алона.
— Такой же, как и ты, — выплюнул Джаред. Сейчас он уже направлялся ко мне, сверкая глазами.
— Все, что я делал, я делал, чтобы защитить себя. Даже лгал тебе. Может, был с тобой не из-за этого, но лгал именно поэтому.
— Все, что я делал, я делал, чтобы защитить себя…
— Нет, все, что ты делал, ты делал, чтобы прикрыть свою задницу за счет других людей. И ты это знаешь, так что пошел ты. Мне было так плохо из-за того, как я поступил с тобой, из-за того, что заставлял тебя думать, что я — это он. А теперь я так не думаю. Потому что не верю, что если бы сказал тебе об этом раньше, ты бы позволил мне жить. Поэтому можешь на меня злиться, если хочешь, но не веди себя как гребаный денди, пока невинных детей травят газом. Мой двойник мертв не по моей вине. Это по твоей вине он мертв.
Мои слова эхом разнеслись под сводами колумбария, отражаясь от стекла и камня, пронизывая пустой холодный воздух.
Мы оба тяжело дышали.
Я ожидал, что Джаред ударит меня. Закричит. Убежит.
То, что он сказал, удивило меня.
— Ты прав, — покачал Джаред головой, на его ореховые глаза навернулись слезы. Он провел руками по волосам. — Ты прав. Знаю, что ты прав. Я убил его. Черт, если бы я не взял несколько отгулов после твоего экзамена, то ассистировал бы при его вскрытии. Я даже не заметил, что его не было, не заметил, как ты занял его место. Ты даже понятия не имеешь, насколько я чувствую себя виноватым.
— Хорошо.
— Хорошо? — он не звучал озлобленно. Просто устало, раздраженно. Как и я.
Три месяца. Три месяца такой жизни, и я только сейчас понял, что это не то, чего я хотел. Я не хотел работать учителем на правительство, истребляющее детей. Я не хотел жить в постоянном страхе. В страхе того, что однажды проснусь от того, что полиция вышибает мои двери и отвозит меня в уборочный цех.
— Да. Это хорошо. Ты зол, чувствуешь вину, но ты можешь уйти, притворившись, что поступаешь правильно, или можешь встать на защиту оригиналов.
— Встать на защиту? Как? Я экзаменационный доктор, а не правительственный чиновник. Если я начну сотрясать воздух, то в конечном итоге окажусь на операционном столе, как и ты. Невозможно бороться с государством, — фыркнул Джаред от смеха.
— Нам и не нужно бороться с государством. Нам нужно их разоблачить. Если бы люди узнали, что они на самом деле делают с их детьми, они бы обязательно подняли бунт.
Я чувствовал волнение, бурлящее внутри меня. Пузырящееся под моей кожей. Потому что это было правдой. Правительство устраивало чистки и стирания только потому, что люди не знали об этом всей правды. Были люди, которым не нравилась процедура Экзамена, которые думали, что это слишком жестоко. А что было бы, если б они узнали, что это все заранее спланированный спектакль?
Они держали докторов в постоянном страхе перед Уборкой. Но все, что им нужно было сделать, все, что нужно было сделать Джареду, так это рискнуть.
— Если нас поймают — мы покойники. А нас, скорее всего, точно поймают, — начал он скептически. Но то, как он на меня смотрел, говорило, что он готов согласиться на эту авантюру. Ему нужен был только хороший толчок.
Я перевел взгляд на урну моего двойника, на урну, которую посетила сегодня моя семья, думая, что это моя.
— Ты прав. Но я думаю, что мы должны хотя бы попытаться. Ради него.
Воздух искрил от ожидания. Я не смел сделать вдох, не смел даже произнести звук. Джаред наклонился и положил розу на пол — единственное место, где он мог ее оставить, не зная кода для поднятия стекла.
Когда он посмотрел на меня, то выдохнул только: «Ладно», — будто здесь разрешено разговаривать только шепотом. Он кивнул сам себе:
— Ладно. Я помогу тебе. Помогу тебе вывести их на чистую воду. Но если мы собираемся это сделать, то должны придумать чертов план. Не хочу, чтобы мне вытащили кишки только из-за того, что мы не проработали как следует то, что задумали.
Джаред улыбнулся мне, и я улыбнулся в ответ.
Мы обменялись контактной информацией и договорились встретиться на следующей неделе. У нас не было ни плана, ни идеи, как мы все это провернем, но сейчас у меня был кто-то, кто мне помогал, и это было намного больше, чем ничего.
И мне думалось, у нас появился шанс.
