Червоточина

Вроде бы развязная и расслабляющая обстановка, но напряжение оставалось прежним, и Чонгук избавлялся от него крепким алкоголем, выжигал. Не заметить его было бы легко. Стоило только захотеть - и неказистая фигурка Тэхёна, беспомощно пытавшегося изображать обычного посетителя, превращалась в мазаное пятно. В баре нарочно приглушены контрасты, недостача света там, где акценты излишни; и чтобы разглядывать детально, Чонгуку пришлось бы не сводить с него глаз. Выбрав столик в углу, не привлекая внимания, Тэхён привлекал его ещё больше. Пока Чонгук тянул виски, увлеченно болтая с Чимином, он несколько раз выпадал из течения разговора, отвлекаясь на то, как трясущиеся ладони обнимают холодный бокал коктейля. Тэхён пил, стыдясь бездействия. И быстро пьянел. В голове клубился дым, она кружилась, а вместе с ней люди, предметы, чьи-то слова, завязываясь в предложения. К нему пытались подсесть, он прогонял их, говоря, что ждёт кого-то, и не узнавал своего уставшего низкого голоса. Тэхён всегда помнил, что Донвон запрещал посещать клубы, дискотеки и любые питейные заведения. И Донвон знал, что он проделывал это втайне, пользуясь отъездами и отлучками. Однако, он не наказывал сразу, приберегая силы и откладывая до тех ночей, когда не давал Тэхёну спать, пуская его тело по кругу снова и снова. Тэхён заучивал уроки и новые заповеди, чтобы нарушать их, он верил в одного создателя. Создателя своей свободы, ненавистного, но нежного. Ни в коем случае не любимого. Тэхён любил его внушительный член, его устраивала некоторая жестокость, он почти привык к своей шее и уже забыл, как она выглядела без засосов. Но того самого чувства, к которому Тэхён стремился подсознательно, к Донвону он не испытывал. Привлечь Чонгука к разговору - подписать себе ещё одну публичную казнь, как в тот первый раз, когда Тэхён пришёл сюда и порезался о стекло. Тогда он всего лишь пытался самостоятельно побороть робость перед толпой, ставил на спор, игрался с огнём. И не ожидал, что его столкнут, а после, не ударив, привлекут к себе прочнее, чем клятва в вечной любви. По природе своей Чонгук не стремился к насилию, его грубость, в отличие от Донвона, не уходила прямиком в патологическое безрассудство. Иными словами, Чонгуку не сносило крышу. Он просто вспыльчив и импульсивен, горяч, но умел сдерживаться. Тэхёну хватило нескольких минут, чтобы в ту ночь увидеть в его глазах желание закончить потасовку и разойтись, а не биться насмерть. Впрочем, это не мешало Чонгуку презирать его, и Тэхён чувствовал себя изгоем постоянно. Продолжая тянуться к нему и искать ответ на вопрос, какого черта он еще не размазал его по стенке, как многократно обещал. В любом случае, второй такой стычки с ним на людях Тэхён бы не выдержал. Оставалось дождаться более-менее удобного момента. С великим трудом возвращаясь в нормальное состояние, Чонгук старался веселиться и не давать скучать Чимину, уверяя, что новая волна депрессняка у Юнги вовсе не из-за тех сообщений, просто наверняка в который раз нелады с группой. Полчаса они выпивали и болтали о чем-то своём, не так уж, чтобы с охотой, но заполняя напряженное молчание, минуя конфликтные темы. Позже захмелевший Чонгук улыбался от души, потеряв из виду кого-то растрепанного и любознательного. В памяти наконец размылись образы, поблекли контрасты, и текущее по коже тепло обещало быть бесконечным. Но он знал, что оно прекратилось бы, оборвалось, точно какой-нибудь хирург, закончив сшивать, рубанул бы высоко над узлом. Иногда его интуиция срабатывала, как часы. Уходя в уборную, он ненадолго оставил Чимина в компании грудастых девиц и бармена, улыбка не сползала с его лица. Надо же, как менялось настроение под веянием ночных перспектив. Ставя на то, что Чимин снова откажется от групповушки, Чонгук представлял, кого бы хватило: пассивно-привлекательной брюнетки или глупенькой блондинки. У писсуаров скопилась очередь, разошедшаяся куда быстрее, чем в женских сортирах, так что через две минуты Чонгук уже застегивал ширинку. Вымыв руки, он потянулся к сушилке, боковым зрением замечая пушистую макушку. Тэхён валялся на полу, вмазавшись щекой в лужицу того, чем его стошнило. Очевидно перебрал, не имея ни опыта, ни чувства меры. Чонгук замедленно опустил ладони по шву, присматриваясь. Ошибки быть не могло. Тэхёна даже не пытались поднять или оказать ему помощь, просто проходили мимо, перешагивали, пачкали его одежду. Один из парней стряхнул на него после того, как справил нужду. Его дружки заржали, назвав "золотой дождь" особенно прекрасным. И, конечно, как заметил один из них - на полу "не тёлка", что вызвало волну гейских шуточек. Тэхён выглядел крошечным, уменьшенной копией себя повседневного. И от того, что он не шевелился, не подавал признаков жизни и становился посмешищем для других (считавших себя сливками, видимо), Чонгука охватил непонятный страх. Перед своими же убеждениями. А как давать отпор, когда ты на полу плашмя, когда твоя кожа помнит побои, и ты боишься людей сильнее, чем смерть?... Он никогда не думал об этом. О том, что однозначные категории и ярлыки бесполезны, а вскрывать чужое - чревато. Он прикасался к нему и спасал, но не потому ли, что опасался расправы? Нет-нет. Здесь чувствовалось что-то другое, ни на что не похожее. Рубинового цвета река, в которой он тонул во сне, град каменных обломков рухнувшего моста. Чонгук не думал и о том, что, покинув комнату, вернётся назад. Он выдрал все бумажные салфетки и, растолкав зевак, попробовал отереть лицо Тэхёна. Долго и брезгливо морщился, но продолжал упорствовать, словно для восстановления справедливости ему следовало поставить причину несчастий на ноги и застать побежденным в честном бою. Его волновала справедливость, хотя он никогда за неё не сражался. Чонгуку показалось, что прошло пару лет с тех пор, как он зашёл. Наконец он подхватил Тэхёна, и тот почти ничего не весил. Он не был маленьким или миниатюрным: нормальный рост, нормальное телосложение. Но Чонгук не ощутил его веса то ли из-за градуса, то ли потому, что ему это снилось. Их недавний разговор на повышенных тонах словно записан. Но если Чонгука тревожили нехорошие сны, то какие кошмары посещали Тэхёна?... Чонгук вынес его на улицу, опустил на скамью и завис, взяв в руки телефон: забыл номер скорой помощи. Чимин, завидев то, как Чонгук тащит Тэхёна к выходу, перестал тереть глаза и наконец выбежал наружу. Он всегда гораздо быстрее запоминал номера и безошибочно набрал в нужную службу. Вскоре приехала бригада медиков, и Чонгук отстраненно, будто издалека смотрел за тем, как Тэхёна погружали на носилки. Чимин толкал его в плечо, спрашивая: — Поедешь? Чонгук? Он оставался безмолвен и шокирован тем, что натворил вопреки угрозам и обещаниям. Нет, он не поехал, растерянно огляделся по сторонам и бросил через плечо, что пора бы и честь знать. Сплюнув с горя, Чимин увязался за Тэхёном, полагая, что посвящать время другим - на роду написано. Но в отличие от Чонгука, его это нисколько не коробило. Атлетическое телосложение в зеркале завидно, но что касалось лица - сплошь тоска. Чонгук усиленно пытался не смотреть на уставший слепок вместо мимики, забетонированное удивление и разочарование. Повернувшись спиной, он разглаживал ладонью сеточки заживающих царапин. Что ж, их автор имел храбрость. У Тэхёна таковой быть не могло. Чонгука воротило от одного упоминания о нем. И так же сильно встряхивало от памятного липкого ощущения его медово-нежной кожи и рваного дыхания, от его трепета. Тянулся Чон не к тому, кто в темноте, а к ней самой. Из страха выйти на свет обнаженным правдой, в которой значилось, что Чонгука давно не интересует беспорядочное порабощение плоти. Её-то он мог достать в любой момент, когда бы ни пожелал. А то, чего он достать не мог, априори влекло гораздо сильнее. Оттуда же вечная погоня за смертной эйфорией.

***

Позанимавшись чтением и письмом, мама собирала с ним пазл, подсказывая правильный порядок. Собирать по-своему не стоило: ей не нравилось. Тэхён не был усидчивым ребенком, он ерзал на стуле и ежеминутно поглядывал в окно, пока не поддался дрессуре - не лезть, куда нельзя и где слишком страшно. Мама крепко держала его за руку и говорила, что мальчишки на улице наперебой грубияны и ничего хорошего в общении с ними нет. В конце концов, они его испортят и вернут другим. Ему стоило быть осторожным. И особенно в отношении девочек. Мама просила, чтобы он когда-нибудь привёл похожую на неё внешне, но Тэхён, и в те редкие часы, что сидел на детской площадке рядом с ней, смотрел совсем не на девочек. Его привлекали мальчики. Сильные, быстрые, ловкие и с победным криком ведущие друзей к "последней точке путешествия". Он много наблюдал за их играми или спорами; и может быть, его настойчивое внимание и стало причиной того, что на него взглянул какой-то другой мальчик. Не так, как на остальных и без малейшего упрека, а довольно миролюбиво и чересчур понимающе. Она не засыпала без него, не ела, не могла найти работу и металась между бабушкиной квартирой и отцовской, ссорясь в первой и трахаясь во второй. Она не могла пожертвовать свободой, мечтая вырастить идеального сына, в отличие от его подонка отца (к которому она раз за разом возвращалась). Мать в буквальном смысле помешалась на желании защитить его и воспитать безупречным гражданином здорового (выдуманного ею) общества. На торте с каждым годом прибавлялись свечи, но не менялось количество гостей. Среди блестящих украшений, ленточек в комнате, где пахло зефиром и выпечкой, Тэхён сидел в окружении кукол и плюшевых игрушек. Он разговаривал с ними, читал поздравительные стихи разными голосами, а затем взрывал хлопушки и привязывал игрушкам шарики на ручки и лапки. Это были его единственные друзья, другим не дозволялось. Вечером, когда мама выходила из комнаты, Тэхёна душили слёзы, и он жевал край одеяла, чтобы она не слышала ни звука. Он очень пугался, когда она расстраивалась из-за него. Потому что в таких случаях она вырезала ниже локтя "пороги терпения". За тринадцать лет жизни Тэхёна под её гнетом, их накопилось там около шестидесяти, помноженных на свежие помногу. Начальная школа за годы социальной изоляции сыграла с Тэхёном злую шутку, он не справлялся, плохо говорил (тихо, как будто шепотом). Мальчишки нашли его самым слабеньким и немного забавным, а потому использовали в играх для исполнения самых унизительных ролей. Он был "подай-принеси", "выйди из круга первым", "съешь земли за проигрыш" и так далее. И хотя его нелепые и неуклюжие поступки вызывали у сверстников смех, он знал, что это неискренне и ненадолго, пытался не плакать при них, но каждый раз ревел до судорог. Сдерживаться он не умел, но домой возвращался с сухими глазами, а порванную одежду объяснял падениями. Он подозревал, что мама не верила, но она слушала его, принимая фантазии и вымыслы, как нечто положительное. Приговаривая: "Ничего-ничего, сынок", она забирала его испорченную одежду в особую сумку для отходов и вывозила за город, где сжигала, считая, что способ действенен и для избавления от микробов, и для очищения энергетических полей. Да-да, она почитывала какие-то книжки про скачки во времени, и большие перемены будущего, возможный Конец Света и появление Мессии. Поглядывая на то, каким красивым вырос её сын, она убеждалась, что красота его порочна, и много позже ей подумалось, что таковую нельзя приберечь для других, и судьба мальчика предрешена и вручена ей в руки. Порой она вдавалась в религиозные рассуждения, и рассказывала Тэхёну о всевидящем и милосердном Боге, не терпящем неправильных, но питавшим к ним безусловную любовь. "Как моя - к тебе". Глядя в небо, он представлял себе не мать и не человека, а большого белого пса, потому что собаки - самые добрые. Ещё интереснее Тэхёну было слушать о большом и холодном Космосе. Он выучил созвездия, фантазировал о том, как катается на кольцах Сатурна, как пилотирует космический корабль и делает первый шаг по незнакомой земле необитаемой прежде планеты. Он с потрясающим фанатизмом грезил о том, далёком и несбыточном, потому как оно отделяло его от плаценты матери и атмосферной оболочки Земли, делая его свободным от всего, правил и не правил, законов и преступлений. Мать многое знала и несмотря на легкое помутнение (не лёгкое) рассудка, она ориентировалась в тысяче вопросов, так что временами Тэхёну бывало с ней хорошо. В среднем звене Тэхён в срочном порядке покинул общую школу: мать направила его в частную, так и сказала, что вытрясла из отца деньги, что "хоть где-то он пригодился". Там Тэхён надеялся на спокойствие, но в полной мере не избавился ни от преследования матери (не давшей разрешения жить в общежитии), ни от насмешек со стороны школьников. Он всё так же цеплял их своей непохожестью. Несколько раз отец пытался выкрасть Тэхёна, и в те недели он, пожалуй, был почти счастлив. Как правило, папа напивался вусмерть и делился пивом с сигаретами, о чём-то рассказывал, а потом засыпал, храпя и пуская газы в каком-нибудь дешманском номере мотеля. Тэхён мог сидеть в интернете или читать книги без оглядки на часы и режим. Однако через пару дней их находила мать, и всё возвращалось на круги своя. Родители пинались им, как мячом, забивая голы в пользу собственных нерешенных проблем и обид. И если бы Тэхёна спросили, кого он любил больше, он бы ответил, что это садовник. Высокий и крепко сложенный парень, он подрабатывал в школе, помогая пожилому отцу, и они с Тэхёном несколько раз сталкивались у розовых кустов на заднем дворе. Тэхёну они нравились, даже те, что начинали увядать. Он как обычно прогуливался в той части сада, где наблюдалось меньше всего людей, когда услышал ласковый вопрос: — Любишь цветы?... — Да. Эти хорошие, — Тэхён гладил пальцем бутоны и, смущаясь, отвел глаза. Этот парень выглядел так, что будь здесь школа для девочек - за ним бы ходили толпы. Выпирающие из-под рукавов футболки бицепсы пугали и одновременно дарили Тэхёну чувство безопасности. Тэхён узнал его имя - Донвон, и с того дня они стали видеться чаще, не потому, что Тэхёну так уж хотелось. Он не проявлял никакой инициативы, будучи забитым и робким. Мама наряжала его в самые дурацкие наряды, и мало кто мог разглядеть в замухрышке принца. Во время перемен Донвон как бы случайно оказывался поблизости, подрезая кусты большими ножницами, пропалывая землю в клумбах и борясь с сорняками, он проходил мимо, смотрел на него и изучал. Худенького угловатого мальчика с ещё не оформившимся тихим голосом. Донвон понемногу говорил с ним, тащил слова клещами, и поначалу Тэхён отпирался, закрывался и не желал, чтобы кто-нибудь влезал в его угробленный опекой мирок. Донвон добился десяти минут разговора, затем получаса, он научил Тэхёна смотреть на себя, научил слушать, не стесняясь. Он выводил Тэхёна со скучных занятий, и они усаживались на лужайке между ограждением и стеной часовни, где их никто не мог увидеть. Донвон делился с ним музыкой, приносил ему пирожки, испеченные сестрой и говорил, что всегда хотел брата. Младшего. Потому как сёстры неплохо готовят, но в "башке у них самые крученые макароны, поверь мне. Женщины это просто жесть". Тэхён соглашался, хотя бы потому, что главная женщина его жизни была действительно "жестью во плоти". И когда он так неплохо шутил, а Донвон смеялся и трепал его по волосам, в Тэхёне рождалось удивительно гармоничное чувство, словно он там, где должен быть. Они безобидно дружили целый год. Донвон помогал с уроками, поднимал настроение и стал Тэхёну ближе, чем кто-либо. Тэхён за год подтянулся и ощутил прелесть быть мальчиком, но всё еще боялся это признавать или обсуждать. Донвон будничным тоном пояснил, что "трогать себя" необходимо, в этом нет ничего позорного, и Тэхён последовал его совету. Однажды он сделал это прямо сидя в библиотеке и, кончая, задрал листы раскрытой книги, до крови закусив губу. Вероятность быть застигнутым врасплох впервые столкнула двух разных Тэхёнов: стыдящегося и стыд презирающего. И впервые он поймал себя на том, что в минуты мастурбации чаще всего думает о Донвоне, его прессе, мышцах, бугорке на джинсах и хриплом тембре. Он мог раскрыться исключительно перед тем, кому доверял. И чувствовал, что Донвон ответит тем же. Договорились встретить закат. Донвон принес недавно срезанную розу, но уже почти увядшую, вслух удивился тому, что Тэхён находит в таких штуковинах, у каких истекает срок годности. Он даже яблоки грыз только те, что уже немного полежали, и питал нездоровую любовь к поношенным вещам. Разговор вели о чём-то запредельном, немного о семьях. Донвон ненавидел мать Тэхёна больше, чем он сам, выразился крепким словом и прикурил. Тэхён смотрел на его губы... Медленно пересел на колени, ощущая промежностью твердость. Затем медленно провел ладонью по шее, облизнулся, и курящий Донвон умолк, став курящим созерцателем и сжимая рукой его худосочную ляжку. Тэхён всё еще был несовершеннолетним и недоступным, когда это случилось на лужайке впервые. Неловкость испарилась бесследно. Донвон облизывал его с головы до пят и головокружительно нежно ласкал прежде, чем Тэхён испытал боль и ужас, отдаваясь в руки взрослого, по сути, мужчины. Он вскрикнул с первым толчком, с последующими выгибался и стонал. Донвон заполнил его, как золотое солнце, бегущее волнами по траве, заполнило вечер. И слёзы текли по его щекам, сменяясь счастливой улыбкой. Над ними блестел крест часовенки, и Тэхён, зарумянившийся и упокоенный в лепестках -розы-при-смерти-, поклялся Донвону в вечной любви, ещё понятия не имея, что это за чувство. В тот вечер Тэхён был уверен, что выскажется начистоту, но язык приклеился к нёбу. Лес шумел, и погода портилась. А она, как ни в чем не бывало, снова сжигала партию одежды. Запах стоял противный, синтетический, тот запах жжёного, что вызывал тошноту. — Мам, еще долго? — он оборачивался на машину, она - ни слова. — Мам? — Так нельзя, Тэхён, — она развернулась слишком резко, глаза налились кровью. — Ты ведь понимаешь, что чем ты старше, тем хуже? — О чём ты? — сглотнув, Тэхён попятился: настораживали её руки за спиной. — О том, что ты кормишь зверя. У тебя есть девочка? — ухмыляясь, женщина склонила голову, приторно добавляя: — Или мальчик? — Нет, мам. Я только учиться успеваю. Она сорвала с тугого хвоста резинку, и волосы каскадом пали на плечи, и она засмеялась, звонко, весело, точно они у карусели или киоска со сладкой ватой. Тревога сменялась паникой, сердце стучало быстро-быстро. Поток её угнетающих наводящих вопросов (фактов) выудил из Тэхёна заикание и плач, ноги подкашивались. Тэхён не знал, чего ожидать, а когда увидел нож - против всякого ожидания - рванул с места со всей прыти. Она ринулась за ним, норовя догнать и разорвать, исполняя напетое кем-то предназначение. Ветки хлестали его по лицу и плечам, ноги едва перепрыгивали древесные коряги, он старался не оборачиваться, слышал лишь шорох и хруст настила. Кажется, он умолял её прекратить, бежал в сторону дороги, но - впереди разверзся крутой овраг. — Ма-ам... — Тэхён упал на колени, закрываясь руками и всхлипывая. — Пожалуйста, не надо! Подойдя, она схватила его за волосы, потащила за собой. Цепляясь за её запястье, Тэхён царапался и вырывался, но безуспешно. — Я ведь велела тебе! Велела! — кричала она разъяренно. — Почему ты не слушал?! Он соблазнил тебя, да?! Тэхён никак не мог понять, как она узнала про них, и тут заметил в заднем кармане джинсов свой телефон. Беспечный дурак! Всего одна фотография, которую у него не хватило духу удалить. Где Донвон приобнимал его. Они просто сидели рядом. Его мольбы и объяснения её ничуть не растрогали, правда, до слёз она всё-таки снизошла. И, воспользовавшись моментом, Тэхён, что есть сил, потянул её на себя, вдарил по щиколоткам и, поднявшись, толкнул в спину. Она упала, ругаясь, а он выхватил из кармашка телефон и побежал обратно, едва не теряя сознание. Тэхён несся к дороге, на ходу набирая Донвону. Позже его мать закрыли в лечебнице. Донвон приложил к тому руку и заплатил тем, кто пообещал, что воли ей не видать. Тэхён настолько проникся к нему доверием за предоставленную защиту от страха всей жизни, что не заметил, как из одной ловушки, перекочевал прямиком в другую.

***

Верно. Больница. Тэхён приоткрыл глаза и, убедившись зрительно (расплывчато, как через дурную линзу), обнаружил спящего в кресле Чимина, пустившего слюни на воротник. Тем не менее, Тэхён нашёл зрелище милым. Когда тот проснулся, сгорая со стыда, Тэхён успокоил: — Не волнуйся, всё нормально. — Боже мой... — Чимин встал перед зеркалом. — Какое ж это нормально? Я выгляжу, как минимум, поклонником героина. — Нет-нет, — продолжал успокаивать Тэхён, но сам дрожал. Он перевёл глаза на телефон. Пропущенных от Донвона не было. Дата его возвращения тоже не изменялась. Память о вечере - на дне. — Чимин, извини, что так вышло. Я плохо помню вчерашний... Это было вчера? — Чимин кивнул. — Да. Совсем не помню. Это ты меня сюда привез? — Ну, фактически это был не я, я-то всего лишь "скорую" вызвал, — развел руками Чимин, смирившись с внешним обликом. — А кто? — Тэхён приоткрыл рот, читая по глазам. Стыдливо отвернулся. — О, нет. — Он сам тебя нашёл и сам вынес из уборной, так что ты ему ничего не должен, успокойся. Сам-то как сейчас? — Мои очки... — Тэхён прищурился. — Их при мне не было? Чимин пошарил в тумбе, сбегал в приемную, но вернулся с пустыми руками и озадаченным. О событиях вчерашнего эпизода он информирован меньше всех, но организовал себя быстро. — Скажи свой минус, я в автомат за линзами сгоняю, тут на первом этаже есть. И Тэхён сказал. А потом ещё кое-что, звучавшее из его уст пронзительно. — Ты хороший друг, Чимин. — И ты тоже, Тэхён, — он встал в пороге. — Как вернусь, пойдем поедим за мой счет. Тэхён подумал, что если привязать к запястью Чимина шарик, то ни в коем случае не может быть грустно. Тэхён шёл против правил. Но он улыбался. И его согревало то, что спасителем стал Чон Чонгук.

***

У Юнги часто такое и поголовно со всеми. Длительное общение с одним человеком обязательно приводило к моменту тотального отторжения, как будто насытился, а больше и глубже не нужно. Новыми людьми начинало тошнить, и всё, к чему привык и притёрся, вдруг выворачивалось наизнанку, становясь поводом для раздражения. Он проявлял к Чимину интерес, пока не получил в сообщениях едва ли не открытое признание. И разочарованный, удалил историю. Потом чуть пожалел, потом отпустило. Разрываемый диссонансом, он сидел в гостиной и перебирал струны оставленной другом гитары. Не беспокоился, думал о своём. В коридоре зашумели. Чимин ввалился в квартиру, судя по виду, так и не ночевал дома, он козырнул и отвесил поклон, представляя гостя. За ним следом появился еще кто-то. — Это Ким Тэхён, прошу любить и жаловать, он погостит у нас пару часиков. Они замерли. Тэхён отступил назад. У Юнги вытянулось лицо. Он явно не ожидал увидеть здесь бойфренда одного своего давнишнего друга.