Червоточина

Незаметные прикосновения. Хуже всего получается, когда желаемое - недостижимо, но находится рядом. Обмениваться невидимым влечением сложнее всего. И вышло так, как Чонгуку не нравилось совершенно. Общаясь якобы по делу, они кротко соприкасались кожей, мимолетно, секундами. Тэхён склонялся, чтобы спросить что-нибудь, и до Чонгука доносился тошнотворно сладкий запах клубники, он преследовал его постоянно. Во время совещаний, за неимением сидячих мест вокруг вещающего об успехе руководителя, Тэхёновы холодные пальцы скользили по предплечью Чонгука, мягко проходили по запястной косточке и, спускаясь к костяшкам, становились воспоминанием - Тэхён убирал руки так же резко, как протягивал их. Он - мотылёк, рвущийся к смертельному пламени. Пламя же металось, как бешеное, стараясь отвергнуть тот факт, что кто-то пытается пригреться у его тепла. Резкие обрывочные фразы, разговоры, льющаяся через край грубость. Чонгук с особым усердием брался за самоуничтожение, вернулся к периодическим заездам на скорость, к походам на боулинг, спортивным соревнованиям и барам, выпивал больше, чем позволял себе раньше, практически - надирался до невменяемости, чтобы Чимину приходилось превращаться в няньку, везущую подопечного до самой кровати. Так обычно происходило до той поры, пока Чонгук не брал себя в руки. Чонгуку казалось, что чем чаще Тэхён прорывался сквозь его неприязнь, игнорируя бесполезные попытки пригрозить и оставить "без башки", тем слабее он становился. Но даже он признавал тот факт, что они доводили друг друга до дрожи. Переданная в пакете кожанка, постиранная вручную, вернулась быстро. И пахло от неё (к сожалению ли) одним порошком. В час обеденного перерыва Тэхён дышал максимально близко, и Чонгук рассматривал пыль, скопившуюся на овалах оправы, опускал взгляд на искусанные розовые губы и глотал свой черный кофе почти залпом. Он знал, что увлечение губительно, и ждал, пока пройдёт, как-нибудь само по себе. Если нарыв вскакивает без предупреждения, рано или поздно воспаление должно ослабнуть. Однако, оно росло день за днем, прямо пропорционально попытке избавиться от наваждения. Нелепая одежда Тэхёна, его робость, скромность, ореол нетронутой тишины, отданной кому-то другому... Чонгук занимался работой, пытался провести подсчеты, сделать выводы, пока в воображении до натягивания брюк проходила кухонная сцена, развитая до кульминации, где прямо на столе Чонгук вбивается в податливое (сладкое), беззащитное (упругое) тело. Он буквально слышал, как Тэхён томно вздыхает. У него должен был быть потрясающий голос во время секса. После того, как Тэхён задержался с ним при аврале работы, будто из жалости (на самом деле, искренне хотел помочь) и, привалившись к плечу, задремал, так и не дорисовав на клочке бумаги кривоватую Большую Медведицу, Чонгука переклинило. Сцены секса с Тэхёном заволокло какой-то неприятной плёнкой. Он не хотел их видеть и даже думать об этом, и не потому, что неприятно. Чонгук испытывал подобие страха. Тэхён сопел, прижавшись, ища защиты. Он верил. Правда, верил, что Чонгук - избавитель. А такой непрошеной ответственности Чонгуку не требовалось и задаром. Тэхён смотрел на него изредка, но выразительно, с большой надеждой. Он не обхаживал Чонгука (из стеснения), если сталкивался, то похоже - случайно, если напрашивался на ответное, то без нажима. Но эти уловки выводили из равновесия. Своеобразная документалка, когда, вытягивая пиво, прокручиваешь полторы недели кряду, пролетевшие, как во сне. Чонгук не думал, что такое состояние застанет его в гостях у Чимина, откуда они вроде бы собирались двинуть "потусоваться". — Только не говори, что между вами ничего нет, — и Чимин выглядел всезнающим. Новым Колумбом. Подмигнул, после душа влезая в чистенькие джинсы. — Я же чувствую, что у нас в офисе двести двадцать вольт. — Шапочку из фольги приобрети, — с оскалом посоветовал Чонгук. — Меня не проведешь, Чон, — Чимин пригрозил пальцем и взглянул на стоявшего в дверях Юнги, недвусмысленно пялящегося на его оголенный торс. Чимин инстинктивно прикрыл соски. — Ты чего так внезапно?! — Извини, — прохрипел Юнги, скорее, на отъебись, нежели по совести. — Спросить хотел: можно я машину возьму? Нам инструменты перевезти бы. Полулежавший до того Чонгук приподнялся на локте и отсалютовал бутылкой. Недолюбливать Юнги и подкалывать при удобном случае вошло в привычку. — Опять инструменты, не тёлок? — Чонгук, перестань, — нахмурился Чимин, а Юнги адресовал спокойную улыбку. — Да, возьми, конечно. Ключи в шкафчике. Юнги никак не мог понять, с какой стати этот парень с ним настолько дружелюбен и не требователен к взаимной симпатии. Просто душка. Что бы Юнги ни делал и в каком бы дурном свете не представал. Чимина не пугало ни его недолгое дилерское "по глупости" прошлое, ни беспросветно унылое настоящее. Его вообще ничем не спугнешь, чего по внешнему виду не сказать. Ненароком это брало Юнги на слабо. Невнятно поблагодарив, барабанщик снова их покинул. — Твоя доброта не знает границ, — повернувшись, Чонгук не скрывал недовольства. — Он уже на шею тебе сел. — По крайней мере, я не пытаюсь свою доброту спрятать под напускной крутостью, — гордо парировал Чимин, заканчивая смахивать с себя пылинки. Он уяснил, что делать Чонгуку меткие замечания немного опасно, но не чревато, когда он задумчив и занимается неким подобием самоанализа. Знакомство с Тэхёном в какой-то степени повлияло на него положительно: перестал набрасываться на окружающих с прежней ноткой присущей дьявольщины. В тот вечер они мало говорили о работе, всё больше о том, как Чонгуку не по духу новые песни любимых исполнителей, какими пресными кажутся новые фильмы. К полуночи его, полупьяного, развезло на философию, и дошли до того, в каких сомнениях он насчёт насущно осмысленного пребывания человека на планете. — Ты знаешь, что говорил дедушка, м? — Чонгук выдержал художественно правильную паузу, прежде чем выпалить: — Человек тогда называется человеком, когда встает на ту сторону, где бы хотел стоять меньше всего. В этом типа отвага... — Какая еще отвага? — качнувшись, Чимин тоже мало соображал, но сидеть старался прямо. — По-моему, лучше как раз, когда ты там, где тебе нравится и с теми, кто по душе. — Не-а! Если ты там, где тебе "хорошо", то ты работаешь на себя. Это охуенно, сам придерживаюсь, — одобрительно кивнул Чонгук. — Но не совсем равноценно. Просто и удобно, согласись. Париться особо не надо. — Давай честно признаем, что мы все тупо идём за удовольствием. Всегда ради себя. Правда, насчет Тэхёна я не уверен, — засомневался Чимин, чем спровоцировал в Чонгуке смену настроения. Болтать дальше он отказывался, умолк и, допив последний стакан, попросился на выход. Курил быстро, без какого-либо кайфа, глаза грустные-грустные. Сам не знал, до чего докатился и во что вляпался. Не стоило поддаваться тому соблазну - забираться на покоренную вершину. Тэхён создавал впечатление сверхчувствительного и ранимого мальчика, тяготеющего к прикосновениям, он словно восполнял их нехватку, замучившись дарить себя одному человеку, явно не того типажа, какого достоин. Да, ему бы кого-нибудь получше, адекватного. Того, кто смог бы оценить его умение рассказывать сказки, выразительно смотреть в глаза и невпопад говорить глупости. — Как думаешь, Чимин, — Чонгук состроил серьезную мину, — я хороший человек? — Как сказать, — замялся он. — Наполовину точно. И Чонгук подумал, что чем чёрт не шутит? Половина - больше, чем ничего.

***

Донвон придирался к мелочам, обратил внимание на то, каким воодушевленным стал Тэхён. Из его рисунков пропал "колодец". Он перестал вспоминать мать и говорить о них в общем. Просто подстраивался, где-то уступал и по-прежнему ладно изображал покорность. Что раздражало наряду с появившимся дурным предчувствием. До того лежавший в руке поводок натянулся и норовил порваться. Тэхёна влекло на сторону. И появилось что-то сильнее, чем желание сблизиться с обществом вопреки рассудку и откусить кусок от общего пирога. Поведение обеспокоенного и одновременно участливого партнера частично выдавало Тэхёна, что навело на мысль: он метил улизнуть, а это автоматически засчитывалось как предательство и неприемлемая дерзость. Донвон многое для него сделал, поставил на ноги. Заблуждаться имеет право каждый, но в конце концов, каждый и возвращается к истокам. Донвон - его исток. Несовершенный и жертвенный. Ему уготовано наслаждаться им, Тэхён появился, чтобы стать его продолжением. Любой, имевший виды на собственность Донвона, становился его непосредственным врагом. И скольких он уже столкнул с пути, стольких и еще готов был столкнуть на вполне вменяемой волне и практически в честном бою. И не как боксёр, увешанный золотыми наградами. А как мужчина, любящий своего человека клинически и больно. Тэхён не сразу понял, что проснулся во сне. Именно поэтому, когда повернул голову и увидел Чонгука, дернулся от неожиданности. — Не бойся, — шепнул тот, доверительно целуя в щеку, отчего Тэхён вспыхнул. И действительно, бояться нечего: это не их с Донвоном спальня. Ему незнакомы белые простыни, нежно-розовый тюль балдахина и кажущаяся страшной непроглядно черная бесконечность вокруг, посреди которой им посчастливилось замереть. До Магелланова Облака рукой подать, и молочный свет мигающих звёзд кажется невероятно близким, но не ослепительным. Они полностью обнажены. В руке Чонгука только что распустившаяся кремовая роза. Он провёл бутоном по груди Тэхёна, опустил к животу и ниже, придвинулся к телу вплотную. Тэхён потянул воздух. Несомненно, его запах, Чонгука (Гуки - он помнил, что произносилось мягче). Вздохнув, Тэхён прикрыл лицо рукой, возбуждаясь и стараясь спрятаться. Чонгук играл с ним нечестно и мучительно долго, любуясь и собирая вздохи губами. Тэхён вздохнул, потянувшись рукой к цветку, смял бутон, и Чонгуку оставалось только подмять его под себя, чтобы углубить поцелуй, втиснуться между бёдер и толкнуться вовнутрь. Изливая стон, Тэхён запустил пальцы в его влажные волосы, выгнулся навстречу, чувствуя, как непередаваемо безопасно и тепло в тесноте объятий. Наверное, он читал об этом. О душещипательной романтике, о замечательных героях, хорошо заканчивающих непременно вдвоём. Чонгук двигался в нём, так по-настоящему и ощутимо, что Тэхён задыхался, сжимая его и водя ноготками по лопаткам. На ум приходила избитая связка о "едином целом", о некоем предназначенном свыше. Неслыханно. Вопиющий вызов реалиям. Такие, как они, вообще не должны быть вместе, никто бы не поверил, что уверенность и застенчивость способны идти бок о бок. Тэхёну хотелось признаться вслух, но в дрожащем напряжении, он застонал лишь именем, расплакался от переизбытка нежности, разбился о его полюбовные поцелуи и в сотый раз успел влюбиться в образ, чувственно выгнулся, принимая в себя. Чонгук толкнулся и, уронив голову, поцеловал Тэхёна в шею. Белую и чистую шею без следов и помарок. И, как-то тоскливо взглянув, стал пропадать прямо из-под рук. Тэхён удерживал его, как мог, но Чонгук таял, и простыни становились красными, затем бурыми и черными, и Тэхён тоже куда-то падал. Может быть, они знали друг друга однажды, и он сам просил, чтобы это повторялось снова и снова, и он находил его, протягивал руку помощи и уносил вслед за собой. И если им удавалось встречаться раньше, то на этот раз они могли попасть в ту реальность, где этому не суждено сбыться. ...Пятно на простыни и липкая рука, мокрый затылок, спина и учащенное сердцебиение. На глазах - слёзы. Тэхён очнулся в поту, осознавая, что кончил, и от стыда спрятался под одеялом, где неподвижно пролежал с полчаса. Донвон уже давно покинул квартиру, и остерегаться было нечего, кроме собственного отражения в зеркале. Тэхён выглядел крайне безнадежно. Налил себе холодного чаю, отпил немного и, поборов тошноту, позавтракал. В десять утра его настроение вторило погоде, где бушевал проливной дождь, и от мрачной серости захотелось влезть в весенне-зеленый свитер, что он и сделал. Рисуя щенка, Тэхён вспомнил Шампура. Здорово, будь и у него собака. Что-то живое поблизости, отдающее ласку. К обеду все домашние дела Тэхён переделал и заглянул в кабинет Донвона, проверил шкафчики. Конечно, прибираться там ни к чему, он и так всё содержал в абсолютной чистоте, но пройтись с пипидастром и смахнуть пыль не мешало. Донвон не запрещал. Тут на глаза Тэхёну попался корешок толстенной книги, стоявшей на самой верхней полке стеллажа. Как и другие книги Донвона, она принадлежала к чему-то из разряда сверхвозможностей или анатомии. Но привлекло Тэхёна то, что книга, не в сравнении с остальными, чуть выпирала вперед. Он притащил стремянку и попробовал задвинуть её, но не вышло: она во что-то упиралась и не вставала на место. Загоревшись интересом, Тэхён вытянул несговорчивый предмет. Между передним и задним рядами в глубокой полке сохранялась дистанция, и именно эта книга упиралась в кожаный футляр. Тэхён сел на верхней ступеньке и, сглотнув, открыл его. Внутри пустовало. Только мишура и нарезка бумаги. Ему стало не по себе. Смахивало на плохой трюк. От крючка, на который Тэхён попался, почти реально рвало язык, и в глотке зажгло. Быстро восстановив прежний порядок, Тэхён пулей вылетел из кабинета. Было бы странно считать, что Донвон не подозревал, когда выучил его наизусть за годы совместной жизни. Тэхёну следовало избавиться от него раньше, чем Донвон задумал бы провернуть это с ним или не дай бог с тем, кого Тэхён ненароком подставлял под удар. — Тебе не кажется, что в этом районе очень загазованный воздух? — загадочно спросил Донвон, расправившись с ужином. Они снова ели дома. То, что готовили сами. Всегда. Никаких публичных мест. — Да и скоро я еще один зал открою на окраине, поэтому считаю, что пора бы нам перебраться из центра. — Переехать? — Тэхён невольно сжал палочки. — Именно. Не хочу больше квартир и апартаментов. Присмотрел нам домик, — Донвон подал брошюрку, взятую у агента по недвижимости. Тэхён полистал её безо всякого интереса, не прочел ни единой надписи из тех, что обещали новую и лучшую жизнь. К последней страничке скобой прикреплена визитка. Так и Донвон собирался закрепить его сталью, замуровать в стены дома из благих побуждений, дома, где не могло быть соседей. Свой участок, садик и небольшой пруд - отличная приманка. — Как тебе? — он о сочной картинке, обработанной ретушью. — Наш новый маленький рай. И там обязательно будет розарий. Пару месяцев назад Тэхён бы воспринял эту новость с восторгом и настаивал бы на немедленном сборе вещей. Пока он с дежурной улыбкой сидел и делал вид, что предается мечтам, Донвон ненадолго вышел, побывал где-то, а вернулся обозленным. Тэхён всё же проверил ту книжонку и футляр за ней. Он явно искал что-нибудь, способное подтопить его репутацию. Тэхёна он не винил. Его малыш попросту попал под чье-то дурное влияние, и это следовало исправить, как плохо прибитую доску. — Значит, ты уже купил его, — сделал вывод Тэхён. Разочарованно. Донвон взял его за подбородок, пронзительно посмотрел в глаза, точно искал отражение того, на кого они могли смотреть с той отдачей несовершеннолетнего юноши. Но там растаяла теплота и безотчетная печаль смирения. — Да, я уже купил его. Оформлю некоторые бумажки и всё будет хорошо... — он склонился и жадно поцеловал его взасос, взъерошивая волосы, погладил. — И ты будешь гулять в саду. — Но мне придется дольше добираться до работы, — Тэхён часто задышал, отвергая ожидаемо ужасный, произносимый вслух приговор. — Тебе не придется больше работать. Донвон приобрел черты, каких не имел. Вылитая мать. С той же опаской - не приближаться к другим мальчикам, чтобы не заразили, не разбудили зверя. Тэхён вцепился в его запястья. — Но мне нужно чем-то заниматься, Донвон. — Ты будешь выращивать розы, разве это не то, чего ты хотел? — он снял с него весенне-зеленый свитер, развернул лицом к диванной подушке, наклонил. Тэхён изогнулся, подставляясь под него. — По-моему, это чудесно. Донвон поцеловал ямочки на его ягодицах и, раздвинув пальцами половинки, присосался к розовенькому колечку, просунул кончик языка. Тэхён замычал. Его придержали за шею и, зажав, прихватили зубами надплечье, сомкнули челюсти. Чересчур. Закусив щеку, Тэхён тщетно пытался удержать крик. И он совсем, совсем не хотел Донвона.

***

Юнги красноречиво дал понять, что свеженькие купюры, лежащие на столе - тот долг, который он должен за проживание. Округлив глаза, Чимин пересчитал и отодвинул от себя всю стопку. — Здесь намного больше, эй. Я не возьму, — наотмашь отрезал он. — Да ладно тебе, это с процентами, — невозмутимо ответил Юнги, пожимая плечами. — Бери. — Откуда у тебя вдруг такая сумма? — насторожился Чимин. — Я имею право знать. Потому что не может быть, чтобы ваши выступления принесли вам гонорар, а официанты у нас столько не зарабатывают. Юнги, не вешай мне лапшу на уши. Откуда, блять? Раздосадованный отказом, Юнги тяжело вздохнул, что напугало Чимина еще больше. Если снова ввязался в криминал, его пора бы двигать к выселению. Отчаянный взгляд Чимина прошибал насквозь, и Юнги сдался, отходя к балкону. Там он закурил и, не закрывая двери, развернулся к Чимину, чтобы неспешно, зажимая шепелявую свою "с", рассказать: — Просто мы расформировались. Группы больше нет. Продали оборудование. Оттуда и деньги. Так что, всё честно, не замараешься. Чимину сжало грудь. Вот зачем он опять брал машину. Он смотрел на Юнги как-то так, словно тот вот-вот вспорхнул бы высоко и скрылся за облаками. Недосягаемый, неуловимый. Что бы его здесь теперь держало? Он прятался за дымом, неестественно улыбался. Слишком холодный, чтобы пытаться выбить искру. Чимина новость коробила, осела на дно. — То есть, ты забросил вообще всё? — Не совсем. Мне с ними не по пути. Группа есть группа, а я хочу работать в одиночку. Я заебался цепляться за других, прятаться за чужие амбиции, — Юнги поморщился, скармливая окурок пепельнице. — Этим шалопаям реально нихуя не было нужно. Так бы и пели по кабакам. Но Чимину грозило отсутствие той яркой, волнующей картинки, где Юнги бьет по барабанам и тарелкам. Он пытался уйти в одиночное плавание, чувствуя, что драйв только там, где он не одинок. Чимин представлял бунтарский дух сцены, мокрые футболки, слэм, грезил о том, как пойдет на его первый концерт... Ничему этому не бывать, если Юнги планировал уйти в себя. Он хренов гениальный барабанщик, пытавшийся наглухо отбиться от всего. Чимин чувствовал, что он слился, а не наоборот, пытался что-то приобрести. Больно реалист. — Ты что, уехать собрался? — Чимина встряхнуло. — Пока нет, — Юнги вернулся на кухню, шмыгнул носом. — А что? — Да так... Просто. — Чимин, — Юнги положил руку ему на плечо. — Что? — он не поднимал глаз, но и руки не убирал. — Давай, скажи ещё, что завтра-послезавтра съедешь и станешь великим композитором. — Я знаю, о чем ты думаешь. Не из-за тебя я с этим делом завязал. — Да ёб вашу ж мать! — разозлился Чимин и, поднявшись, запыхтел. — Что ты, что Чонгук - с синдромом пупа вселенной, задрали уже! Не хочешь заниматься музыкой, какого хрена? С чего вы все взяли, что меня настолько сильно ебёт ваше положение? — Ну, потому что оно тебя очевидно ебёт, — и мина Юнги чрезвычайно напоминала Чонгука. Он наслаждался температурой кипения. Его распаляли чужие эмоции, направленные на него, им вызванные. — А тебе реально нравится, как я играю? Чимин в этом плане один из немногих. Кто будто знал изначально, как поджечь фитиль и дать динамиту взорваться. Юнги терпеть не мог таких активных засранцев, искренних и надежных. Привык к окружению дворовой своры, никогда никому не доверял целиком. Ему бы отнести эти деньги Донвону, хоть частично, объявиться и перестать трусить. Но он отдал их Чимину, чтобы жирнее прочертить границу отношений "в аренду". Будь Чимин женщиной, Юнги бы вообще не остался с ним рядом: заведомо подпорченное о них мнение, как о проститутках на каждом шагу. А Чимин в своей привлекательности ничем не лучше. Для чего ему крашеные волосы, иногда подведенные глаза, слой косметики, все эти сраные тюбики-маски-пакетики в ванной, кипы одежды в шкафу? И всё-таки Юнги не отрицал, что именно ухоженность и деликатность Чимина, его аристократические манеры, порой срывающиеся до понятно матерного, создавали весь тот изюм, какой, попадая на зубок, он привык раскусывать и глотать, не жуя. Самолюбие подслащено. Юнги в кайф, что его способности очевидны. Но Чимин не из тех, кто станет повторять это день за днем и отвешивать комплименты, льстить. Он порадовался единожды, и Юнги неохота признавать - требуется больше. — Мне нравилось, как ты обращаешься с палочками, верно, — подчеркнуто громко ответил Чимин, возвращая Юнги из мирка размышлений. — Но я вам не фабрика по производству мотивации. И если у тебя яиц не хватает вести за собой группу, не мои проблемы. Отказываешься от всего - давай по-тихому, иначе я начну думать, что ты просто требуешь к себе ебучего внимания, как вип-персона. Чимин метнулся к выходу, но Юнги преградил ему путь, встав в проеме. Его подрывало поговорить по душам. — Ты знаешь, что сдал комнату распиздяю. Когда я был подростком, меня брили за то, что я лезу не в свои дела и занимаюсь ерундой, что надо учиться хорошо - это главное. Я выучился кое-как, даже в универе немного побыл, но в сущности, какая это всё хуйня, когда сам с собой не в ладах. И фирменная похуистическая ухмылка. Поразительное сходство с Чонгуком. Но тот хотя бы признавал ошибки рано или поздно. Юнги вообще не до того, из другого теста, видите ли. — Нет... Да ты прешься сам от себя, — ужаснулся Чимин. — Фанатеешь, ну! Хочешь, чтобы тебе в ноги падали. Признали тебя, несравненного Мин Юнги. Только я не настаиваю, чтобы ты выкупил барабаны и возвращал все на круги своя. Я не просил делать мне одолжение и тащить такую сумму денег за жилье. Засунь себе их в задницу. Юнги закусил губу. Чимин словно ковырялся прутиком в механизме его искусственного и не настроенного на приём сердечка. И ломал вековое, ржавое железо. Раздраженный Чимин подорвался прорваться из кухни, толкая его в грудь. Юнги заломил его руки за спину и, вжав в стену, спросил: — Я тебе нравлюсь, да? Чимин на секунду потерял самообладание и дар речи, дернулся, но колено Юнги уперлось в пах, доставляя сомнительные неудобства. Чимин инстинктивно прижался к нему, они соприкоснулись животами, и он вздохнул на ухо: — У тебя не все дома, панк? Отпусти. Живо, — он будто предупреждал. И зря Юнги не послушал. Чимин почти профессионально вырвался из захвата и уложил барабанщика на лопатки так быстро, что тот и глазом не успел моргнуть. Он оказался сверху, уселся ему на живот, заводя руки над головой и склоняясь так, что в распаленном дыхании Юнги угадал кофе и мяту. Красноволосая бестия оказалась воистину не так проста. Он забрался Юнги под доспехи и расколошматил годами прокачанную выдержку. — А ты умеешь за себя постоять, — он силился держаться беспристрастным, но сердце колотилось, как у кролика. — Напоминаю, что мой друг - Чон Чонгук, я за компанию ходил на гребанные занятия по самообороне, — объяснился Чимин. — И посмотри-ка... пригодилось. Не смей считать себя тут главным и самым умным, Юнги. И повзрослей уже наконец. Его незначительный вес, тугая задница и растрепанный вид вкупе с влагой на припухлых губах и пеленой томных глаз подействовали, как наркотик. Правда, Юнги их и не пробовал. Разве что, иногда баловался травкой. — Скажи честно... — Юнги сел, глядя на то, как Чимин оправляет одежду. — Нет, ты мне не нравишься. — Бля, я не об этом. Извини за выходку. Погорячился. Бывает. — Ну, о чем тогда? — Чимин позволял разрешить конфликт мирно. — Поможешь мне завербовать новых людей?... У тебя много знакомых. И раз деньги тебе не нужны, то можно я еще немного поживу в долг? — С этого и надо было начинать, дурень, — Чимин улыбнулся и протянул руку, помогая Юнги подняться. Жест примирения. — Так и быть. И если не прогорим, на концерты твои я пожизненно буду ходить бесплатно. — Замётано, — кивнул Юнги. С Чимином вся его нездоровая интровертность выворачивалась наизнанку. Он питался от него, как от хорошей батареи. И в прогремевшей потасовке уяснил еще кое-что: ему действительно намного проще с мужчинами. С ними больше того самого драйва.

***

На неделе Чимин начал замечать за Чонгуком странное: манеру после обеда тащить из кафе ванильный коктейль и пончик в сахарной пудре - не для себя, он их сроду не ел. Заприметил и спокойную реакцию на упоминания о Тэхёне. Улавливал улыбку, адресованную пустоте, но на деле - человеку из мыслей. Чимин угадывал перемены в друге быстрее, чем он сам. И не знал, что с этими наблюдениями делать, то ли оставить, как есть, для самостоятельного разбора и потом мучиться от того, каких Чонгук бед наворотил, то ли вмешаться, пока не поздно. Чисто по-дружески он шел навстречу и воспринимал сближение самых несовместимых в офисе людей молчком. Попутно подыскивал народ для группы Юнги. Наверное, и сам бы пел/играл в его команде, будь к тому талант. Тэхён ходил сам не свой. Не допивал кофе, не доедал принесенную выпечку. — Что там у тебя не так? — они столкнулись у раковин в уборной, Чонгук глянул мельком, отвел глаза. Голос должен быть холоднее. — Супруг что-то подозревает?... Хотя - что? Они только прикасались, щупали, трогали. Как будто до них не было никого из плоти и крови. Тоска за ночь проходила к утру, когда появлялась возможность увидеться. Чонгук не придавал значения. Старался, вернее, чтобы выглядело естественно. Швырять Тэхёна по стенкам после того, как сам нарвался, всё же некрасиво. Демонстрация джентльменских качеств, прямо как мама воспитала. Пусть бы не думал себе лишнего, а то ведь разрисовал бы до красок. А он и разрисовал, и как годовалый ребенок, вышел за все границы, потому что раскраску подсунули для взрослых, с филигранными узорами каких-нибудь индийских мандал. И заодно Чонгуку показал, что оба в цветных пятнах, не отмыться. — Он всегда что-нибудь подозревает, — Тэхён определенно что-то недоговаривал. Чонгук подтянул галстук. — Ясно. Не должен же он прыгать вокруг него и ритуально зачитывать заклинание на изгнание бесов? Он сам выбрал себе спутника по жизни. Только почему, почему Чонгуку так безумно не нравилось осознание, что Тэхёна незаслуженно обижали, втаптывая его красоту в грязь? И не столько эту, выточенную внешне. — Ты снился мне, — Тэхён радостно заулыбался, показывая указательным пальцем в потолок, но гораздо выше. — Мы были там. Ты и я. — Вряд ли это был кошмар, — усмехнулся Чон. — Ну, потом всё исчезло, я не запомнил - куда, — он развернулся, посмотрел большими блестящими глазами, готовый пересыпаться Чонгуку в руки. — А тебе тоже больше не снится страшное? С того вечера в парке Чонгук за ненадобностью действительно закинул таблетки в ящик. Но уверял себя, что прошло без посторонней помощи. — Можно мы увидимся сегодня? — отворачиваясь, Тэхён заалел. Вообще-то, Чонгук забил планы на вечер. Но сдался, согласовал время и место. По собственной воле, не под дулом пистолета. Надеялся, что Тэхён как-то облегчит им жизнь, скажет окончательное "да" или вызовет прежнее отвращение. Но когда стемнело, и они катались по городу, слушая радио, Чонгук отвращения не испытал. Тэхёну дышалось легко. С Чонгуком он чувствовал себя потрясающе. Он хвалил его вождение, музыкальные вкусы, радостно отзывался на его истории и шутки. Накатавшись, они остановились на прогулку в другом районе. Сидели в беседке опустевшего парка. Сначала пили кофе и вели странные и многосложные космические разговоры. Потом Тэхён отложил очки в сторону и пересел к нему на колени, лицом к лицу. Взял на пробу его сигарету и, затянувшись, выбросил, погладил пальцами скулу. Невыносимо нежно. Какой смелый, розово-клубнично-пряничный. Знал, что Чонгук совсем далеко от того иллюзорного, что мог спихнуть с колен и оторваться морально. Но не ударить. В его глазах было что-то, к чему Тэхёна привязывало намертво. Он сжимал воротник его кожанки, зависнув перед ним и глядя не на губы - в жгучую черноту глаз. Тэхён умел говорить молча, вызывая те чувства, о существовании которых Чонгук бы ни за что не узнал. Он чувствовал, как его послание о спасении передается под кожу, обнимал за талию, забрался руками под слои одежды и прижавшись губами к шее, прошептал: — Да кто ты такой, Тэхён?... — Я не знаю, — выдохнул он, прижимаясь. — Но мне с тобой хорошо. Очень. Прости за это. Просил прощения, а Чонгуку непонятно - за что. За то, что через парочку дней гостинцы из кафе останутся в его руках, потому что за компьютером Тэхёна будет сидеть другой человек. И стучаться - некому, и тишину, от которой отвык, придётся унести с собой, нелепо, якобы безынтересно, спрашивать: "А как же...?". Погрустневший Чимин поведет плечом, скажет мало и как бы утешительно, а Чонгук не поверит, как и не будет уверен в том, хочет ли найти, утопиться в пыли его одежды, сдуть с одуванчика волос воздушные зонтики.