Червоточина

Прошлым летом Чонгук гулял с очередной дамой сердца и думал, что уж его-то, обеспеченного мальчика с мощным потенциалом, минует участь быть где-нибудь под кормушкой, а более того - на дне. Ему казалось, что не придется ни вкалывать, ни особо напрягаться, искать какие-то приключения задешево. Сегодня он доедал разварившийся рис в порции, что Тэхён принес с подработки посудомойщиком, и соленая вода скрипела на зубах. За ужин он отблагодарил Тэхёна поцелуем в шею - нашел универсальный заменитель. Как только губы касались медленно заживавших пятен, в мгновение улетучивалось желание напортачить, взяв Тэхёна силой. Тот же, свыкшись с положением бедствующих, ни разу не заныл о том, как им было бы лучше в Сеуле. Похоже, примирился к раю в шалаше. Хотя, за тот месяц, что они провели, как червяки в яблоке, прогрызая сладкую мякоть, Чонгук потерял лоск. Когда не стало много денег - он перестал нуждаться в суммах, какие раньше улетали на брендовые шмотки. Не стало пристального внимания со стороны, и выделываться не перед кем, а Тэхёну не важно, в каком он состоянии, помятый, разбитый, без настроения или с ним. Тэхён ласкал его, вызывая сонм мурашек, и засыпал, тесно прижавшись коалой. Младенец в колыбели. Всё боялся, что их разлучат прямо во сне. Тогда как спали они крепко и сладко. Так же, на односпальных скрипучих кроватях, дешманских матрасах и неудобных подушках. То есть, на одной. Делили одну еду, смеялись над чем-нибудь до слёз, а потом затихали - потому что высокое глушили поцелуи, те, что взамен любых предложений. И забывалось обо всём. Почти. Если бы Чонгук не видел и не чувствовал, что Тэхёна сгибает втрое, не стал бы злиться. Он ведь не намеренно тогда... Примчался на зов помощи, защитил, укрыл от их общего врага. Какое значение для Тэхёна имел Донвон представлялось с трудом. Секунда - и он вздрагивал от упоминания его имени, следующая - и поносил сам, проклиная за то, что он оборвал ему перья и сделал настолько ничтожным, что Чонгуку сейчас достались развалины от его прекрасного, но загубленного мирка, державшегося на прообразе матери, на необоримой властности человека, приучившего его к пользе теплообмена. Мать тоже сгинула. У Тэхёна никого не осталось. Так долго Чонгук лелеял надежду отучить его прогибаться, и она сбылась: в речи Тэхёна полным-полно уверенности. Они сидели на широком подоконнике и раскуривали одну несчастную сигарету. Тэхён особенно красив, и волны волос, пропитывающиеся табаком, похожи на морскую пену. Чонгук любовался. — Я ненавижу её. У Чонгука чувство, что они тянули вино, но алкоголя не было. Вино сливалось водопадами с подоконника, и при желании в нём вполне бы полоскать стопы. Добивало, как Тэхён, склонив голову, задумчиво смотрел в никуда, за стекло. — Если бы я вернулся назад. Ну, в тот хренов лес. И мне дали бы нож, я... — он зашипел. — Клянусь, я бы... — Зарезал её? Это в прошлом. Оставь ты его, — Чонгук гладил его щиколотку. Потом странно, что на их след не напали. Тэхён, опуская печальные глаза, говорил о том, что это неспроста. И им ясно: зверь притаился. Потому что перестали его кормить. И голодный, он клацал клыками где-то поблизости. Гадание на созвездиях. Тэхён называл описание шарадой, Чонгук отгадывал. Десять из десяти. Ответы читали задолго до того, как произнести, ответы витали в воздухе. Луна высвечивала комнату - одна из тех, кому безразлично, как прочен обет. Ей бы все нити сжечь насквозь, но свет не её, чужой, блеклый, и в сиянии она способна проявлять истинную нежность. Дым кольцами. Баловство Чонгука, игривая ухмылка. Но очень усталая. Человека, перетерпевшего революцию. Его жизнь действительно перевернулась, и Тэхён знаменем восставал впереди, надеясь, что им хотя бы нельзя гордиться. Судя по тому, как Чонгук обращался с ним, словно с хрустальной фигуркой, его желание починить Тэхёна и переделать сменилось на упрощенное и более близкое - принять его таковым, каков есть. Испорченным, запуганным мышонком. И сам он столкнулся с тем, что не настолько хорош, как пели окружающие. Он не прощал себе безрассудства и устроенного беспорядка. Всё, что должно бы разгребать самому, раскапывали родители и Чимин. Это заботило, но не так, как притихший Тэхён, рассматривавший с необъяснимым вниманием. В груди Тэхёна заселилась тяжелая груда камней, и резало под лопатками. Сколько можно хранить и откладывать на потом пронизывающее чувство? Внизу живота потеплело, когда рука Чонгука поднялась по голени к сгибу колена. Взволновавшись, Тэхён втянул голову в плечи, выдохнул и смело придвинулся. И не было поцелуя интимнее, чем этот, когда в губы он горячо зашептал не то приказ, не то просьбу. "Я хочу тебя". Накинулся, но не укусил. Зато ошарашил. Голос его подействовал магически, и Чонгука уже не остановить. Он, оглохший от шёпота, заведенный с полуоборота, успевал проявлять аккуратность. Не разрывал, высвобождал Тэхёна бережно и настойчиво медленно, не складывал его вещи, но они струились на пол, готовые к тому, чтобы без единой складочки вернуться утром. Не имелось шелковых ароматизированных простыней, лепестков роз или хорошей музыки, только два тела, два сердца и одно чувство. В простейшей арифметике для Тэхёна этот раз - первый. Для Чонгука, изнуренного, изголодавшегося по ранее доступному, тоже. Он задерживал поцелуи, растягивал минуты, притирался к паху дольше, чем с кем-либо; в нетерпении натворил бы ошибок, а так - чувствовал по дыханию, насколько Тэхёну страшно. Переписать историю с нуля. Амплитуда пульсов скакнула в разы выше. Тэхён покрылся испариной - волновался, что не будет выглядеть достаточно красивым для него. Извивался, сбегал, но Чонгук напрочь отказывался растягивать издевательство, завёл руки над головой, впечатал запястья. Тэхён дёрнулся и тут же стал тише воды, зажатый мощными бедрами. Чонгук еще никогда не говорил так низко и пронзительно. — Доверься мне, Тэхён. Он разворачивал его, как подарок, не слушавшимися от переизбытка эмоций руками. Восхищался или просто искал что-нибудь веское, чтобы преследовать принцип "не навреди". У Тэхёна от стыда красные уши, а Чонгук продолжал смотреть испытующе, затем склонился, чтобы влажно поцеловать, скользнул ладонью между нежных бёдер и выудил стон. Мальчишками они оба витали в облаках. Как низко опустились. И снова поднялись. Доля боли его пальцами, не в наказание. Тэхён послушно наталкивался, закусив губу, не представляя, как измучил. Наконец-то их фантастическая тяга закипела. Чонгук развел его ноги и нырнул ниже, медленно толкаясь вовнутрь. Открыв рот в исчезнувшем крике, Тэхён прижался щекой к его щеке и выгнулся навстречу, охватывая конечностями скульптурное тело. Он принял его в себя целиком, ощутил трение слипшейся кожи, где грудная клетка, живот. Чонгук придерживал его за голову, под спину, чтобы он, будто в люльке, раскачивался на первых порах согласно ритму. Окольцевав руками шею Чонгука, Тэхён вмазался в его губы, дал ему больше свободы, подстроился, сжал член внутри и услышал утробное довольное рычание. Мелко дрожащими пальцами провел по плечам и застонал гуще. Смущение для обоих в новинку. За каждую из этих минут Чонгук бы пережил муки преследования по сотне раз. Дыхание похищали друг у друга, объятий не размыкали. И весь сеанс с бегущей строкой вместо "трахни меня" - "люби меня". Ярко-красным, как ночная рябь на надписи борделя. До слёз. Поделом тем, кто спорил: плоть для плоти всюду одинакова. Случайные сразу отошли куда-то в небытие, а Тэхён перешёл в образ абсолютного, единственно нужного. Чонгук увеличил темп, напрягся. Снова и снова припадал к шее, занятой прежде чужаком. Поставил ниже - своё, и, причмокнув кожу, украл прискорбно тихий вздох. Слыша шлепки о собственные ягодицы, Тэхён сцарапнул с боков Чонгука немного кожи, всё его тело словно окунули в горячий раствор. Толчки еще быстрее, и Тэхён как будто увидел свет его глазами. Увидел себя под плавно ныряющим телом. И потерялся: затмило, заволокло, он вытянул носки стоп, закатил глаза. Тэхёна штормило в приступе анального оргазма. Запрокинув голову, впутал пальцы в его волосы, захрипел, судорожно сжимая ноги. Взмокшие ляжки колотило дрожью. Догоняя, Чонгук кончил в него и упал навзничь, вслепую находя приоткрытый рот... Засыпая на родном плече, Тэхён шептал: "Спасибо". Претензий и обид не осталось. Чтобы понять, что Чонгук во всех смыслах его человек, Тэхёну понадобилось перевариться в осознании измены, смене обстановки и всего близкого. Недавно он лишился более, чем партнера - опекуна. Чонгук же не просился на роль несушки, но оберегал его полюбовно. — Я сломал тебе всё, — Тэхён не сдержался, принялся отворачиваться, отстраняться, упираться руками. — Всё испортил. — Что ты испортил, кроме моей завышенной самооценки? — допытывался Чонгук, не отпуская далеко. — Ты открыл мне глаза на то, какой я мудак. Чимин-то говорил, но друг есть друг, ты вроде веришь, а вроде думаешь - любым же примет, куда денется. Для Тэхёна он в каком-то роде особенный и уникальный. Даже если замарался о кровь Донвона... что ж, тому и так не место среди нормальных людей. — Тебя тревожит то, что мы наделали, да? Прячемся, как шавки, живём, чёрт пойми как. Такого я тебе точно не желал, поверь. — Мне всё нравится. Взамен Тэхён услышал лучшее признание в своей жизни. — Ты никому не принадлежишь, слышишь? — и Чонгук притянул его, горячо шепча на ухо: — Ты это ты, мать твою. И никто, даже я, не имеет право выдвигать какие-то требования. Он совершенно свободен, выбрался из колодца и вряд ли стал бы рисовать его снова.

***

Хосока подводил к черте не долг. И, вероятно, не великая любовь. То есть, она имела место быть, но самообман не то, в чем Хосок преуспел. Поглядывая на Юнги, на редкость плохо скрывающего нервозность, он углублялся в сравнивание. Что ж, всегда от кого-то зависел. Бегал за Юнги, нынче за Донвоном. За бесплатными удовольствиями. А стремился к постоянству. В общем-то, недалеко ушёл от того же Тэхёна. Но и тот хотя бы сумел зацепиться за кого-то, кто ему ближе. Прозвучавшая новость не стала для Юнги чем-то из ряда вон выходящим. Кровавые разборки в стиле девяностых еще ничего, не повесь на него Донвон задание, звучавшее, как заказ на тот свет или билет в казенный дом уж точно. — Я должен его... — Убить, да, — повторил Хосок, с неприязнью уставившийся на темное пятнышко засоса. Предвосхитил вопросы. — Собственно, мои ребята потом зачистят следы, тебя не тронут. Отнесись к этому, как очередному выходу на сцену. Бом-бом и ты - король положения. Император дна. Юнги не мог поверить в происходящее, всё ждал, что Хосок гадливо рассмеется и скажет, мол, как тебе шутка? Однако, прояснения не видать, грузные грозовые тучи. Уже в машине он нерешительно поинтересовался: — И всё это время вы знали, где они скрываются? — Разумеется, — кивнул Хосок. — Донвон накапал своим знакомым легавым, чтобы не шуршали раньше времени. Как ты знаешь, охота интересна тем, что ты даёшь жертве почувствовать себя в своей тарелке и ждешь, пока она расслабится. Как по мне, апофеоз как раз в том, когда ты уже жмешь на спуск и знаешь, что цель падёт замертво. Переживаешь? Не бойся. Будешь паинькой и твоя семья будет в порядке. Юнги отвернулся к окну. Он должен был стать бродячим музыкантом, тусующимся на фестивалях и трахающимся в палатках с самыми горячими девчонками и парнями. А оказался кандидатом на роль убийцы. То, что не приснилось бы ему и в страшном сне - случилось. Хосок ему не должник. Собственно, не за что. Ничего хорошего между ними не произошло, чтобы вдруг возникла симпатия. Кажется, машина приближалась к цели. Юнги не знал, куда точно они направлялись - дорога перестала быть узнаваемой еще час назад, когда свернули с основной трассы. Потом поехали городишками, поселками, мимо рядов частных домиков, нагроможденных по принципу детских кубиков в коробке. На улице творилось чёрти что, лепил мокрый снег, то же самое происходило в душе Юнги. Там нарывало. Это странно, но когда Хосок дал ему пистолет, рука не дрогнула. Шок выводил из строя страх, мысли о матери с отцом подгоняли к незнакомой калитке, затем к порогу дома. Он обернулся на Хосока, стоявшего в двух шагах позади. — Может, одумаешься?... — Перестань выделываться, Юнги, — Хосок повертел раскладным трофейным ножиком, — иначе я сделаю тебе пирсинг там, где тебе он точно не нужен. Я не сжалюсь над тобой. Тебе меня было не жалко. — Я всего лишь уехал. А ты толкаешь меня на убийство, — голос дрогнул. Нет, не подействовало. Хосок оставался безучастным, махнул парням рукой. Дом оцепили, дверь выламывали. Хосок поднялся на крыльцо, встал к Юнги вплотную. — Для тебя это разница. Для меня - никакой. Убийство, что там, что здесь. Аргументы сыпались сквозь сито: Юнги продолжал молчать, сжимая в кармане рукоять пистолета вспотевшей ладонью. — Ты завидуешь этим двоим. Мы могли бы быть такими же, будь я тогда чуть смелее. Хосок шумно вздохнул и отвел глаза, натягивая прискорбную улыбку. — Да. Если бы ты был чуть смелее, то не проебал второго человека, который влюблён в тебя по уши. Верно, что третьему, не как судье, но случайному прохожему, виднее. Хватило и одного взгляда, чтобы определить, как Чимин относился к нему. Просто Хосоку доводилось переживать то же самое. И возможно из-за элементарного сочувствия (или пожелания пройти аналогичные муки), Хосок не стал доносить Донвону о Чимине, как о свидетеле. Юнги бил озноб. Хотелось выбросить пистолет и дать дёру, как ссыкливой сучке. Самое ужасное - несмотря на заложников. Сбежать, поджав хвост. Быть полярным всему, что могло случиться. Притвориться идиотом, а потом приносить цветы и бесчисленное количество раз просить прощения у двух урн, запоздало желая кому-нибудь смерти.

***

Расхаживая по комнате, Чимин не знал, за что схватиться, чтобы прогнать дурные мысли. Он страшно скучал по Чонгуку, их безалаберным вылазкам, его вечным понтам и шуткам, потом по скромняге-Тэхёну, который понимал с полуслова, еще хуже дела обстояли с чувствами к Юнги. Неоднозначными и разрывными. С одной стороны, он наступал на подготовленные грабли, платил по счетам. Но так обрисовывать - грубо. И у Чимина хватало милосердия простить ему слабости и ошибки. Потому что собственная гордость ни на что не годна после эротического запоя, и количество окурков в пепельнице превышало норму. Смотря по сторонам, Чимин ужасался. Кругом беспорядок. Он - свалявшийся, грязный и взлохмаченный, волосы и кожа видали лучшие времена. Вся его внешность словно стерлась о Юнги и его жесткую нелюбовь, они пропитали влагой простыни. Его физическое присутствие приносило Чимину утешение. С ним не удавались споры на праведные темы, с ним не работали устойчивые законы морали. Юнги брался за бёдра Чимина татуированными пальцами и часами жарко показывал, каковы основные правила его закрытого, направленного вовнутрь мира. Он не позволял болтовни, относясь к сексу с тем роковым почтением, когда удачливому человеку под ним срывало крышу. Пожалуй, следовало отнести к умопомрачению и временному помешательству. С Чимином что-то случилось, и это состояние ему совсем не нравилось. Никакая влюбленность не оправдывала проявившейся из ниоткуда расхлябанности. Видела бы Чимина мать, посадила бы в таз с хлоркой. И оттого, что помочь или сделать что-то путное он не мог, занялся восстановлением жизни, в частности, навёл порядок, перекрасил волосы в золотистый блонд и навёл последние справки у знакомых насчет местонахождения Чонгука. Толку ноль. Последним штрихом - вернулся на старую работу. Лишь бы, занимаясь делом, вымыть мысли о Юнги и остальных. После рабочей смены он рухнул на диван без сил. Шампур запрыгнул на колени и пришлось чесать ему за ушами. — Чем больше ждешь, тем меньше получаешь, да, пёс? — спросил он у него. — Да. Потому что ожидания это всего лишь фантазия, на которую у тебя нет сил в реале. Я скатился, как думаешь? Собака посмотрела словно бы сочувственно, затем кротко лизнула Чимину запястье. А он вспоминал, как сидел на коленях Юнги и вылизывал ему рот. Отвращение от собственных деяний не поддавалось описанию. Год назад Чимин бы проклинал любое упоминание вслух о том, что можно вести себя настолько развязно и довести пагубные привычки до абсолюта. С Юнги он то ли захлебнулся в болоте, то ли окончательно проснулся: никаких идеалов, приличий и этикета. Человек - наполовину животное, и попытка отвержения данного природой, инстинктов, в корне безуспешное предприятие. Но как тогда описывать то, что происходило между Чонгуком и Тэхёном, если первый запрещал тему "тела", когда разговор шёл об их паре? Наверное, существовало что-то особое, третья форма - объединенная силой любви и приятия к коже и всецело к тому, что под ней. Чимин убеждался в том, что к данному виду гармонии стремился каждый человек, и сам он - не исключение.

***

Вернуться назад и сдаться в плен, не подставляя его под удар - разумно. Одновременно звучало, как лишиться всего по собственной воле. Прогибаться под обстоятельствами не в стиле Чон Чонгука. Он действительно считал себя пуленепробиваемым, не восприимчивым к тонкостям, оттенкам, запахам, более грубым. И вот уже добрую четверть часа смотрел на спящего Тэхёна, легонько коснулся распушенных волос. Чонгук не помнил, чтобы его радовало так что-нибудь прежде. Цифры на счету, новая машина, новая одежда, знакомые и партнёры, отличные рестораны... Нет. Ничто не шло в сравнение с тем, что он испытывал, прикасаясь к нему. Ничего примечательного, на первый взгляд. Но что-то же Чонгуку запало в душу. Из того биллиона придирок ни одна не выжила. Любая погрешность в его внешности вызывала восторг. Завитушки Тэхёна, торчащие в разные стороны на макушке, его густые ресницы и приоткрытый розовый рот в форме сердечка, родинки, его треклятые засосы, царапины на плечах... Чонгуку нравились слишком сильно, чтобы расставаться с ними. — Давай проведем здесь еще одну ночь? — предложил Тэхён за завтраком. Румянец на его щеках и жалостливый взгляд сломили бы любого. — Хорошо. И Чонгуку сложно признаться: он не снимал этот коттедж у несуществующего арендатора, просто заранее разведал обстановку, нашёл щиток сигнализации, незатейливой настолько, что лучше и не иметь вовсе, отключил, после чего выбил стекло и открыл дверь изнутри. Зимой здесь жилье не снимали, и на соседей с гостями Чонгук не надеялся. Им всего-то и нужна была одна ночь, которую бы тихо пересидеть (перелюбить) в сторонке от будки храпящей на посту охраны. Чонгук загадывал, что Тэхёну будет комфортно, а потому позаботился, как сумел. Начал думать, что искал искупления, преступая закон за законом. Похоже, Тэхёну домик приглянулся. Жаль, что Чонгук не сумел бы его купить. Когда всё пошло вкривь и вкось, и они отступили от плана, оставшись еще на одни сутки, в следующий полдень, когда Тэхён читал Чонгуку вслух, в парадной раздался грохот. За ними пришли палачи.