Strange friendship

       Я порываюсь написать очередное письмо, но с таким напором почтовый ящик треснет. В воздухе что-то витает, словно мой страх. А может и колеблются нити судеб. Слишком много бестолковых выражений, слишком много.        Даже не вставая с кресла тянусь к скрипке. Всё-таки превосходный это инструмент. Хочешь — вот тебе скучная радость, а хочешь — скрипка воет волком. Даже на пианино такого нет разброса, хотя клавиш там — чёрт ногу сломит. Честнее, слишком их много надо, чтобы передать все с точностью до мелочей, до мельчайших оттенков.        Похоже, что этим вечером либо не уснёт миссис Хадсон, либо я усну в кресле. А когда было наоборот? Давно, слишком давно. Почти три года назад.        В камине трещат угольки, еле слышно. Который час? На телефоне в обшарпанном чехле светятся цифры ноль один и снова ноль один. Счастливое время, как говорили давние мои знакомые, пора загадывать желание.        А их не особо-то много.        Стоя напротив двери тяжело не услышать тягучую и тревожную мелодию. Скрипка.        Тихонько приоткрываю дверь, стараясь не скрипеть ей. Музыкальный инструмент всё так же вытягивает ноты, значит, не услышала. Остаётся главная проблема: половицы. В очередной раз тихо скрипнув одной, замираю. Мелодия остановилась на пару мгновений и снова понеслась, стала резкой, дрожащей.        Неловко подглядывать в щель между дверью и косяком, но приходится. Она сидит в кресле, ссутулившись, подобрав ноги, это даже не мешает ей играть. Она слишком сильно похудела, а под глазами залегли тени. Красный нос и не менее красные глаза: плакала? Иногда она всхлипывает, однако мелодию не прерывает, словно это одна из нот.        Сегодня не тот вечер, чтобы появиться. Ему ещё предстоит торжественный выход, пусть и будет это жестоко. Особенно для неё.        Нора наверняка выйдет рано утром на улицу, как обычно, в ближайший парк. На скамейке недалеко от её обычного пути появится сумка. Неожиданно и неприметно. Полное собрание её писем, она наверняка заметит сумку.        Она замечает, но проходит мимо. Почему? Ведь ясно, ясно как день! Зато теперь есть время, чтобы оставить письма в квартире: в запасе три часа, пока она бесцельно бродит по парку. Можно и подождать ее дома.        К постоянному затхлому воздуху привыкаешь, постепенно. И даже многочасовая прогулка не сможет перебить этот запах. Любое изменение чувствуется невероятно сильно.        Миссис Хадсон всегда пахла печеньем и корицей, от Молли всегда исходил запах ванили. Большая часть клиентов всегда отдавала потом, который старались перебить тонной мускусного одеколона либо слишком приторными духами.        Тот же запах, который еле улавливался сейчас, был новым. По крайней мере непривычным. И в квартире было как никогда свежо и сыро, что меня немного напрягало: домовладелица давным-давно оставила попытки проветривать помещение, Молли же так рано не пришла бы, да и сладкого запаха ванили тоже не было.        Внимание привлекают бумажки, аккуратно сложенные на столе, а бумагу я узнаю моментально: плотные шероховатые акварельные листы сложены вкладышем друг в друга.        Скрип половицы немного напрягает, отчего приходится резко развернуться, схватив нож со стола.        Нет, не этого я ожидала. Чего хотела. Хотя так вероятнее всего.        — Что вам нужно, Майкрофт? — фыркаю, резко вонзая нож вертикально в поверхность возле «сюрприза». Листики немного дрожат от потока воздуха, некоторые сдвигаются на пару миллиметров, портя идеальную конструкцию.        — Решил проведать, — натянуто улыбается Холмс.        «Не тот, не тот Холмс!» — хочется закричать, сметя все дурацкие письма со стола. На кой-чёрт я их писала?!        — Чуть меньше двух лет, чёрт подери! — плюхаюсь в кресло, попутно стягивая ботинки. — Сериалы и то чаще выходят.        — Как поживаешь?        — Прекрасно, — словно яд. — Радуюсь жизни, если вы ещё не заметили, — пальцы веером в сторону писем. — Как диета?        — Неплохо, — куда кривее улыбка и Майкрофт отводит взгляд.        — Так что такого важного наметилось в верхах, что само Министерство приходит на Бейкер-стрит?        — Попрошу быть повежливее, — он присаживается напротив, скрестив пальцы на ручке зонтика. — Так как ты, Нора, осталась в этом месте лишь благодаря… моему содействию…        — Мне неинтересны предпосылки и рычаги. В чём заключается дело?        — Надеюсь, ты наслышана о Магнуссене? — Майкрофт выжидающе смотрит, слегка сжимая пальцы.        — Если надо — подсоберу информацию, — невольно поджимаю губы, вспоминая о последствиях воздействия этого человека, обладающего невероятной памятью и кнопками давления. Мозг лихорадочно выдаёт знак «высокое напряжение».        — Необходимо проследить и, по возможности, войти в контакт. Он слишком часто наведывается в гости к министру, в наших кругах это вызывает недовольство и опасения, — мужчина тяжело вздыхает, порываясь подняться с места. — Напомнить о конфиденциальности?        — Если не лень.        — Значит, можно без инструкций, — Майкрофт всё-таки встаёт. — Что-нибудь нужно из того, что могу предложить?        — Порыться в архивах, — даже не задумываюсь. — Нужно всё, включая самые отдалённые контакты с более-менее влиятельными людьми, либо приближёнными. И адреса тех, кто находится в Лондоне.        — Тогда после обеда заедет…        — Не хочу откладывать, — прерываю степенную речь Холмса. — К тому же, делать нечего, — говорю, попутно зашнуровывая ботинки. — Как будто вы не в курсе, чем я занимаюсь каждый день.        — В курсе, — чем-то недовольный отзывается Майкрофт. Однако вскоре его недовольство сменяется непонятным торжеством.        Отправив за мной ещё одну машину, Майкрофт оставляет меня торчать на улице возле кафешки минут двадцать. Лишь спустя это время я смогла снова насладиться видами Лондона, когда в окне медленно проползали дома, вдоль которых тянулись колонны куда-то спешащих людей. Забавно, что и мне приходилось так же куда-то мчаться.        Машина остановилась во дворе небольшого здания местных органов управления. Как обычно следуя за невероятно угрюмыми работниками, приходится спускаться в подвалы этого дома. Много уровней безопасности и прочее, и прочее.        После пятиминутного блуждания по подземным лабиринтам я всё же оказываюсь в маленькой комнате. За столом сидит Майкрофт.        — На том ноутбуке все нужные данные, расположиться можешь в приёмной, — махнув рукой на шкаф справа, он продолжает заниматься своими делами, старательно вглядываясь в разложенные на столе бумажки.        Ни слова не говоря, одна из доверенных лиц Майкрофта проводит в комнатку дальше по коридору, совсем не отлипая от экрана телефона.        — А можно будет чай? — спрашиваю девушку, оглядев помещение. Ничего особенного: кресло, журнальный столик и диван. Для вида прибиты пара стеллажей и набиты книгами. Скука.        — Конечно, — машинально отвечает она. Но, помня её ещё со своего первого дня, могу сказать, что до неё сигнал дошёл.        Пробежавшись по корешкам, отмечаю пару интересных рассказов. Растянувшись на диване, открываю ноутбук. На нём даже нет доступа в Интернет и игр, оттого невольно фыркаю.        Принимаясь за работу, совсем не хотелось перерывать тонны информации. Уже ближе к вечеру, когда мною выпито было два чайника, пришлось заняться систематизацией. Придумывать что-то замудрёное или идти просить Майкрофта смысла не было, поэтому из подручных средств соорудилась огромная схема на полу. Книжные листы с пометками маркером немного сбивали с толку, но в целом смотрелись сносно.        — Мисс Нортон… — возмущённо задохнулся Холмс, увидев художественные изыскания. — А это что такое?        — Схема, — скучающе оповещаю я с дивана, рассматривая потолок. — Почти никакой связи между людьми, но даты и места говорят об одном. Не наступите на один из американских штатов, — Майкрофт почти наступает на бумажку, вовремя остановив ногу.        — Пожалуй, вы проделали неплохую и скучную работу. Умозаключения?        — Хитрость, изворотливость, скрытность. Почти нигде не засечённый, он втирался в доверие к многим людям, играл с жертвой, — приходится вскочить с дивана. — Не заметно поначалу… что он ищет «болевые точки». Поэтому записи говорят о двух-трёх коротких визитах, а далее — продолжительные посиделки. И тут тоже Магнуссен особо не затягивает с финалом: пять-шесть сеансов и жертва сходит на нет, а дальше он получает своё. Информацию, ни что иное, — на одном выдохе выговариваю почти скороговоркой. Сделав вдох побольше, продолжаю. — Соответственно, эта информация накапливается с годами, очень долго. Он хранит её тщательно, скорее всего — в памяти. Ещё одна интересная загвоздка — до случая с премьер-министром Магнуссен не лез на крупных шишек, предпочитая брать информацию от жадных и алчных сотрудников, тех, кого проще напугать, о ком проще узнать.        — Поразительно, что я сам до этого не додумался.        — Очень смешно, — огрызаюсь и подхватываю кружку с чаем.        Конечно, я не ожидала, что в комнате окажется ещё кто-то. Ещё больше я не ожидала, что выроню кружку, заливая работу.        — Майкрофт, как думаешь сего… — он запинается на полуслове, влетая в комнатку. Звон ни разу не отрезвляет, скорее пугая. Как говорится — комната сузилась до размеров Вселенной.        Слышала ли я что-нибудь? Вряд ли. Для меня скорее всё стало похоже на старое немое кино, где быстро-быстро ходят люди, беззвучно открывая рты.        Так и замерев в одном положении, наблюдала взглядом за перемещением других людей. Активно жестикулируя, Шерлок говорит что-то Майкрофту. Нет, он кричит, наверняка. По-моему, всё-таки старший ушёл.        А дальше — что? Что-то… произошло. Слишком много эмоций: радость, неверие, шок, возмущение, ярость, испуг…        Довольно тяжело было придти в себя, но когда я очнулась всё оказалось слишком странно. Сильно притянув к себе, Шерлок что-то медленно и нервно шептал. Ладошки давно вспотели и хотелось срочно вытереть их об джинсы, а слёзы текли уже через нос, оставляя мокрую дорожку над губой. Капля щекотала и хотелось шмыгнуть или вытереть о чужую рубашку.        — Извини, — наконец, разбираю, что он выговаривает еле слышно. И снова, по кругу, одно и то же слово. Судорожно вздохнув, он сильнее прижимает к себе, говоря чуть громче и намного эмоциональнее. — Я виноват.        — Виноват, — шмыгаю, утыкаясь лбом и обвивая руками под пальто. Как же тепло. — Скотина! — слегка истерично. — Ты там был! Дома.        — Был, — соглашается. — Я виноват.        — Скотина. Ты был. Мёртв, Холмс!        — Был, — после минутной задержки, с шумным выдохом. — Надо домой. Миссис Хадсон и Джон по мне соскучились наверняка, — а вот это явно прерывает все его внутренние терзания: слишком воодушевлённо.        Стоило ему тогда говорить, что Ватсон давно не живёт на Бейкер-стрит? Может быть, но разве думалось мне об этом?        В самом прямом смысле я не отлипала от детектива: вцепившись в рукав пальто, стоически терпела поездку в такси до дома. Можно ли было меня сравнить с ребёнком? Определённо. Как потерявшийся в торговом центре ребёнок: ревёт долго и отчаянно, а когда родители находят его — держится мертвецкой хваткой, прячется за спинами, насупившись.        Шерлок тоже терпел, стараясь не обращать внимание на такой забавный факт, скорее считая должной расплатой. Наверное.        Для него было огромным разочарованием отсутствие Ватсона. Кто бы сомневался…        — Давно он тут не живёт? — осматриваясь в квартире, спрашивает он.        — Ты тут был, — бурчу под нос, не выпуская рукава, цепляясь двумя руками, отчаянно и жадно. — Ты приходил из-за меня? — с толикой надежды, сжимая пальцы чуть сильнее. На костяшках стала просвечивать кожа.        Холмс, однако, не отвечает. Тут всё понятно и без слов. Как бы он не заметил отсутствие драгоценного Джона?        — Глянув в окно, я не поверила, — тихонько начинаю, резко отцепившись и плюхаясь в кресло. — Не поверила, но побежала. Потеряла в толпе, — взгляд как-то сам натыкается на запылившийся череп, словно он — мой слушатель. — До этого прыгнула под машину. Чувствовала, как умираю, — буквально! Кровь в лёгких и предсмертные судороги — чувства не из приятных. А ещё переломанная голова.        — Так под «практически суицид» имелось в виду…        — Практический суицид, — довершаю фразу, не удержав слёз, но с напором глядя ему в глаза. — Серые, все такие же живые, глянцевые.        — Зато ты явно наполовину мёртвая, — отворачивается он, идя на кухню. — Мой микроскоп! — возмущённый крик. — Зачем ты его царапала?        — Было скучно, — стараюсь занудно, а выходит — взахлёб.        — Настолько, чтобы испоганить мой микроскоп?! — уже куда более недобро интересуется он.        — А ты два года был мёртв! — раздаётся крик в ответ, я вскакиваю. — Господи Иисусе, надгробие, такое лаконичное. И всё, всё, Холмс! Более чем уверена, более чем! что есть парочка человек, которые наверняка о твоей «смерти» знали куда больше, — яростно сжимая кулаки, утираю тыльной стороной ладони слёзы. Кожу неприятно щиплет.        — Парочка? Может, человек сорок, — нахмурившись, бурчит он. Наверняка, считает.        — Ах ты, — я задыхаюсь, — сволочь! — в него летит книга. — Скотина! Урод! — и ещё, и ещё, и ещё, пока рука не шарит по пустой полке.        — Да успокойся ты! — доносится откуда-то из коридора.        — Успокоиться? Ни за что! Иди сюда, подлюка, — по-русски начинаю говорить я, срываясь за ним.        Он почти закрывает дверь, как моя нога влетает в проём. С превеликим трудом пролезаю в комнату и снова сжимая кулаки. Хочется сломать ему нос и пару рёбер. Почему-то от бессилия лишь падаю на колени, беззвучно содрогаясь от слёз.        В голове лишь один вопрос.        — Как ты мог? — тихо-тихо, на грани шёпота.        Опять нет ответа. Хочется стонать, рычать и бить кулаками об пол.        — Как ты мог?        — Извини. Я был неправ.        — Это не отменяет те два года.        — Я знаю.        — Шерлок, — начинаю, а он вздрагивает. — Тяжело. Настолько было мучительно. Я вернулась сюда из-за тебя, и только. Но тебя не оказалось.        Вставая, я последний раз кинула тоскливый взгляд на мужчину. Холмс лишь у двери хватает меня за руку, снова обнимая. Скомкано и неумело. Трепетно и аккуратно. Стало как никогда уютно, как никогда правильно.        — А, может, ну его, этого Уотсона? — шепчу, явно зная, что к Джону отношение куда более чуткое, чем ко мне. Ревность всё же просыпалась.        — Точно! — разлепляя объятия, Холмс достаёт телефон и звонит Майкрофту. — Где сегодня вечером Джон? — останавливается в коридоре. — Что за чушь, конечно же будет!        Фыркнув, всё же выхожу из спальни. Настроение немного улучшилось, а растерянность и вовсе прошла: вот он, Холмс, бегает как угорелый и не считается ни с чьими чувствами. Тоска на время сменяется ворчанием и недовольством.        — Ты украла мою работу, — фыркает теперь он, бросив трубку. — И микроскоп испортила.        — Атвали, — махаю рукой и поднимаю все брошенные книги, прижимая к груди. — А ты мне два года жизни испортил. И пулю схватила я, а не ты.        — Испортил, — передразнивает он. — Джон сегодня будет в ресторане. У него кто-то появился? — недовольно интересуется он. — Меня всего-то два года не было. Эй!        Последнее было явно из возмущённых восклицаний: собрав все его книжки, стопку я пихнула Шерлоку.        — Прибери в своём порядке. Да, у Джона кое-кто появился. Это новый друг и он хочет предложить вместе снимать квартиру. Подожди, у меня дежа-вю, — серьёзным голосом иронизирую.        — Кто он? — совершенно не понимая сарказма.        — Та-ак. Мне нужно проветриться, — говорю, хватая Холмса за рукав и утягивая за собой на лестницу.        — Мне нельзя появляться на людях, — попробовал протестовать он. — Я официально ещё…        — Заткнись, ей Богу. Ты приложи актёрское искусство, умеешь же быть незаметным.        — Куда идём?        — Воровать помидоры, — совершенно не заботясь о понятливости, выхожу на улицу.        И, словно впервые, с шумом делаю вдох. Относительно свежий, без тех комков пыли на всех абсолютно поверхностях.        — Надо бы проверить квартиру, — беря направление в сторону парка, перелетаю через ступеньки. Быстрым, как никогда, шагом, иду к зелёным насаждениям.        — Ещё скажи пыль протереть, — нагоняя в три шага, отвечает Холмс.        — Хороша идея. Что ещё предложишь сделать?        — Ты изменилась, — хмуро замечает он, а я спотыкаюсь о воздух. Душевное равновесие снова пошатнулось. — Два года для тебя — слишком много.        — Может, стала самостоятельной?        — Нет. В отношении ко мне.        — Не бреши, аки сивый мерин, — отмахиваюсь, чувствуя, как в горле встаёт ком.