Мелодия души

      — Так это была идея твоего брата?       — Именно, но возможные варианты развития событий мы прорабатывали вместе. — Шерлок возился на кухне с противнем, который никак не мог вытащить из духовки; уже в который раз он сунул обожженные пальцы под струю ледяной воды из крана. Выиграв наконец битву против металлического листа и отодрав от него несколько десятков угольков, отдаленно напоминавших жалкое подобие овсяного печенья, детектив ссыпал их на тарелку и победно заулыбался, довольный результатом. — В итоге их получилось тринадцать, каждый был обговорен до мелочей и имел свое кодовое название. Печенье?       — Ты испек печенье? Шерлок, когда ты начал готовить?       Холмс взглянул на наручные часы.       — Примерно два часа шестнадцать минут две секунды назад. — Мужчина плюхнул тарелку на колени Джона, рассыпав несколько печенюшек, и рухнул в кресло напротив, закидывая одну ногу на другую. — Bon appétit.       Ватсон окинул недоверчивым взглядом горку угольков на тарелке.       — Я, эм… спасибо. — Доктор попытался надкусить одно печенье, но счел дальнейшие попытки съесть угощение друга опасными для зубов и отказался от этой затеи. — Что ты делал два года?       — Устранял сеть Мориарти, очищал мир от его липкой криминальной паутины. Пришлось посетить не одну страну, прежде чем мой брат нашел и вернул меня в Лондон. — Шерлок пристально наблюдал за Ватсоном.       — Француз из тебя явно лучше, чем повар, — вынес вердикт доктор.       — Тебе не нравится? — Холмс невинно хлопал ресницами, что вкупе с его обыкновенным выражением напряженной задумчивости на лице выглядело очень мило.       — Нет-нет, все очень… кхм… вкусно. — Улыбнувшись, Джон с трудом проглотил горелую крошку и немедленно запил ее остывающим чаем, надеясь избавиться от горького послевкусия. — Кто еще знал о том, что ты жив?       — Научись лгать более правдоподобно, Джон, — пробубнил детектив, обиженно скрестив руки на груди и закинув ноги на кресло.       — Ладно, черт, это печенье ужасно, Шерлок. — Доктор вздохнул, убирая тарелку с несчастным печеньем с колен. — Кулинария — это не твое, больше не предпринимай попыток что-либо приготовить, иначе кто-нибудь обязательно попадет в больницу с несварением желудка. Итак, кто кроме тебя и Майкрофта знал о вашем плане?       — Моя группа уличных бродяг, Молли…       — Погоди, — перебил доктор, — группа бродяг? И сколько их было?       — Двадцать четыре человека, — подсчитал Шерлок, ловко уворачиваясь от полетевших в него обугленных овсяных печенюшек. — Джон, прекрати разбрасываться едой! Без них бы ничего не состоялось. Что за театр без актеров?       — Для тебя это просто театр, а моя жизнь полетела к черту. — Джон стиснул зубы, тщетно пытаясь сдержать вновь нахлынувшие эмоции. — Я потерялся, вернулся к тому, с чего начинал. Я два года существовал, не замечая времени и жизни, кипевшей вокруг меня, а тебе всего-то не нужно было устраивать весь этот цирк.       — Ты встретил Мэри, Джон. Я видел, как ваши глаза сияют, когда вы смотрите друг на друга. Вы счастливы, этого не заметит только полный идиот. Иногда, чтобы обрести что-то действительно стоящее, нам нужно лишиться чего-то. Прежде чем что-то получить, нужно что-то отдать взамен. — Шерлок пригубил чай, задумчиво глядя на свои махровые тапочки.       — Действительно стоящее? — Джон подчеркнул первое слово, стараясь придать ему весомости. — Я вернулся после войны в Англию, где меня никто не ждал. У меня никого не было, Шерлок, совсем. Моей сестре всегда было наплевать на меня, ее волновали только отношения с мужем и бутылка. Встреча с тобой перевернула мою жизнь, я обрел друга. Настоящего друга. Шерлок, ты — лучшее, что случалось со мной, и не смей даже думать, что моя полноценная жизнь возможна без тебя.       — Я… я тронут, Джон. — Холмс прочистил горло, смутившись. — Я ценю твою преданность, но Мэри…       — Никакая Мэри никогда не сможет заполнить ту огромную брешь, что ты проделал в моей жизни. Ты сказал, что нам нужно лишиться чего-то, прежде чем обрести что-то стоящее, так вот я считаю, что жизнь подсунула мне всего лишь временную замену тебе в лице Мэри, некий утешительный приз — все равно что тяжело раненому дать пластырь, чтобы он мог залепить им кровоточащую рану от пули в груди. Все действительно стоящее, что было у меня, я потерял в тот момент, когда ты рухнул с чертовой крыши.       — А как же кольцо?       — Кольцо?       — Ты ведь собирался сделать ей предложение?       — Я начинаю сомневаться, нужно ли мне теперь это, — помедлив, ответил Ватсон. — Ты снова сидишь в своем кресле на Бейкер-стрит, готовый брать дела и расследовать преступления, и я хочу помогать тебе в этом. Я скучал по такой жизни.       — Приключения, опасности, риск… Ты неисправим, Джон, и я одобряю твой выбор. В конце концов, ты можешь быть полезен. Иногда из тебя можно извлечь стоящую информацию, когда твой мозг проявляет чуть большую активность. — Шерлок вскочил с кресла, подошел к входной двери и распахнул ее. — Прекратите топтаться на пороге, Грэм. Ваша проблема, приведшая вас сюда, сама собой не разрешится.       Инспектор неуверенно вошел в квартиру, пропустив мимо ушей имя, которым его обозвал детектив, будучи неспособным выучить настоящее. Он нервно теребил руками галстук, переводя взгляд с одного мужчины на другого.       — Здравствуйте, Шерлок, Джон. Как вы узнали, что я стою за дверью?       — Если вы собирались подслушивать, вам не следовало пользоваться вашим единственным одеколоном. Купите новый для большего разнообразия.       — Я вовсе не собирался подслушивать! — Лестрейд побледнел. — Я к вам по делу, мистер Холмс.       — Само собой. Было бы странно, если б вы решили по-дружески заглянуть в гости. Чай? — Шерлок пропутешествовал на кухню, сообразил еще одну кружку чая и сунул ее в руки инспектора.       — С-спасибо… — Лестрейд заглянул в любезно предложенную ему кружку и, увидев плавающий в ней человеческий палец, шумно сглотнул.       — Ближе к делу, инспектор. — Холмс вернулся в свое кресло и приготовился слушать.       Лестрейд вкратце изложил суть проблемы.       — В общем, Британскому правительству нужна ваша помощь, — закончил он, вздохнув и поставив кружку с чаем, к которому не рискнул притронуться, на журнальный столик.       — Британскому правительству нужно чуть больше мозгов. — Шерлок начал беспорядочно метаться по комнате, размышляя. — Мне нужно видеть место преступления. Подождите за дверью, Гровер, — попросил детектив, выталкивая Лестрейда за дверь и захлопывая ее перед ним, — мы не успели обсудить джоновы усы.

***

      Джон вернулся домой около полуночи. Осторожно, чтобы не разбудить Мэри, он включил воду в ванной и изучающе осмотрел свое отражение в зеркале над раковиной. Шерлок настоял на том, чтобы доктор избавился от своих усов; они, видите ли, старят Джона, и из-за этого детектив тоже будет казаться старше своих лет. Доктору нечего было возразить: он ощутимо постарел за прошедшие два года, возможно, даже немного поседел. Фальшивая смерть его друга не пошла ему на пользу. Вздохнув, Ватсон нанес крем для бритья на лицо и аккуратно приступил к возвращению своих утраченных нескольких лет жизни.       Шерлок отправился вместе с Лестрейдом на место преступления. Как обычно, он предпочел полицейскому автомобилю такси. К большому сожалению детектива и инспектора, Джон отказался ехать с ними, объяснив это тем, что Мэри будет волноваться. На самом деле доктор еще несколько часов гулял по засыпающему Лондону, любуясь его особенной очаровательностью в лунном свете. Ватсону о многом нужно было поразмышлять в одиночестве. В первую очередь перед ним стоял важный выбор, который, несомненно, повлияет на его дальнейшую судьбу: сделать предложение Мэри, создать собственную семью и навсегда забыть о расследовании преступлений или порвать с возлюбленной, вернуться на Бейкер-стрит и вновь с головой окунуться в напряженную атмосферу и бешеный темп жизни, которыми окружила его жизнь с Шерлоком. Он всей душой был привязан к женщине, которой еще недавно планировал посвятить всего себя, но в то же время не мог жить без Холмса, этого известного на весь мир высокоактивного социопата, которого каждый второй называл не иначе, как психом, бесчувственным и бессердечным. Ватсон знал, что нужен ему.       Люди судят Шерлока по кокону, в который тот завернулся с головой и практически перестал покидать, обжившись в нем. Этот кокон помогает ему чувствовать себя защищенным. Никому нет дела до настоящего Холмса, который сидит внутри; все норовят проверить его исключительные способности, тестируют его, испытывают на прочность, словно какой-то новый, ультрасовременный гаджет. Шерлок Холмс вошел в моду. Люди видят выгоду для себя в его исключительных способностях, рассчитывают, что он по щелчку решит их проблемы. Детектив презирает людей, старается избегать близких контактов с ними. Колючая, безразличная ко всему, хладнокровная машина — таким видит его мир, и видение это целиком и полностью устраивает Холмса. И только один Джон знает, что скрывается внутри непроницаемого кокона. Просыпаясь ранним утром или поздней ночью, он не раз вставал с постели, осторожно подходил к запертой двери своей комнаты и прикладывался к ней ухом, прислушиваясь. Он слышал, как сонную тишину, царившую в их квартире, прорезали тихие мелодии. Душераздирающие, нежные, тоскливые, пронзительные, но всегда живые, чистые, говорящие, наполненные смыслом. Шерлок мог играть на скрипке часами, стоя у окна или сидя в своем кресле, иногда с закрытыми глазами. Он размышлял, и разрозненные, беспорядочные мысли его складывались в единое целое. Скрипка всегда была проводником этих мыслей, делала их реальными, позволяла заглянуть в душу Шерлока, и вовсе не обязательно было обладать для этого чутким музыкальным слухом — достаточно просто уметь слушать. Джон стал первым, кто услышал настоящего Холмса.       Это мелодии его души. Они всегда разные, зависят от настроения, но в каждой узнается их создатель. Затаив дыхание, Джон дослушивал каждую до конца, а потом так же тихо возвращался в постель. Он боялся спугнуть Шерлока, который был уязвим в такие моменты, потому что выползал из своего серого кокона и забывал о нем, пусть даже ненадолго. Джон ловил себя на мысли, что хотел бы видеть, как он играет; как уверенно водит смычком по тонким струнам; как его длинные пальцы сжимают инструмент. Доктор хотел бы подойти к нему на максимально близкое расстояние и наблюдать за каждым его движением; он хотел бы показать этому человеку, что ему не нужен кокон, что не нужно прятаться в нем от посторонних глаз. Ватсон хотел, чтобы детектив безоговорочно доверял ему. Шерлок боялся чувств во всех их проявлениях, и Джон считал своей главной обязанностью научить друга, раскрыть его глаза, показать, что нет ничего постыдного в том, чтобы что-то к кому-то испытывать. Чувства делают человека человеком, но Холмс упорно отрицал этот факт, делая ставки на пытливый, расчетливый ум, хладнокровие и незамутненный «розовыми соплями» рассудок — то, что он так ценил в людях и ставил превыше всего. Доктору придется приложить максимум усилий, чтобы раздвинуть жесткие рамки Шерлока, в которые тот себя вогнал. И сейчас у него появился такой шанс.       После своего возвращения Шерлок подпустил Ватсона к себе так близко, как никогда раньше. Он обнял его, а потом испек для него печенье, пусть даже оно вышло ужасным и совершенно несъедобным. Искренние объятия, печенье, приготовленное собственными руками — это очень личное, что-то, чего не делают для простых знакомых, а тем более такой человек, как Шерлок. Джон видел во всем этом яркий зеленый свет, робкий проблеск надежды, лазейку. Он мог все изменить в лучшую сторону; черт, да он просто обязан сделать это. Ватсон вспомнил совет своего психотерапевта подумать о роли Шерлока в его жизни и наоборот и теперь задумался над этим всерьез. Лучший друг или нечто большее? Богатая пища для размышлений.       Джон ополоснул лицо, смывая пену для бритья, и вытерся полотенцем. Удивительно, насколько сильно может изменить человека малейшая деталь. Избавившись от растительности, которую отращивал на пробу около года, Ватсон будто обернул время вспять, вернув себе прежний облик. Он распрощался с двумя годами, наполненными душевной болью, потрясениями, переживаниями, слезами, вычеркнув их из своей жизни. Теперь все будет по-прежнему… или это просто иллюзия.