This one. Книга третья. Путь к бродяге

Честно хотела выложить главу к 4 августа – юбилею выхода второй части – но была в таком диком восторге от того, что она вышла (к слову, предыдущую автор выложила 25 октября 2016 года), что перевела ее в турбо-режиме и выкладываю сегодня. Наслаждайтесь))       С юга дул ласковый ветер, принося с собой запах моря и ладана. Воздух становился острым, ранняя зимняя свежесть колола ноздри при каждом вдохе. Но еще не было и намека на белый цвет на ее могиле, была только лишенная жизни темная грязь.       – Ну, это лучше, чем снег, – размышлял Кеншин вслух – это вошло у него в привычку. – Когда весна снова придет, сей недостойный принесет тебе цветы, вот что.       Ее могильный камень своей тяжестью удобно расположился за его спиной, и он прислонился к нему, наслаждаясь тишиной кладбища. Неподалеку монах подметал граблями газон, кроме него поблизости никого не было.       Солнце ярко светило в безоблачном небе. Кеншин закрыл глаза и вдохнул прохладный зимний воздух. Какое прекрасное утро.       – Новая эра, о которой сей недостойный мечтал, она на самом деле близко, потому что Сёгун ушел из власти. – Кеншин остановился, пытаясь облечь путающиеся мысли в слова. – Но, однако… это странно. Все меняется. Да, это так. Сей недостойный бывает на собраниях, слушает выступления людей, находящихся у власти. Но когда выходит на улицы и слушает людей… кажется, ничего не изменилось.       Когда он впервые услышал об отставке сёгуна, то почувствовал подъем и надежду. Теперь же, следуя за Кацурой-саном повсюду и наблюдая за людьми, с которыми его лидер вел переговоры и споры, он понимал, что не все так просто.       Официальная отставка Сёгуна Ёсинобу оставила во власти некий вакуум в высших эшелонах чиновничества Бакуфу, состоявших из провинциальных князей, но семья Токугава пока еще весьма значительно влияла на каждый указ, каждый закон, каждое принимаемое решение. Кацура-сан был осведомлен об этом и высказал мнение, что революция не закончится, пока правительство не будет полностью реорганизовано и высшая власть не вернется к Императору.       Так что сейчас повстанцы пытались решить вопрос с политическим рычагом. Если это не срабатывало, появлялись слухи, что верхушку Ишин Шиши нужно уговорить применить силу. Были также разговоры о том, чтобы еще раз попытаться захватить Императорский дворец.       Кеншин не мог сказать, что увлекся этой идеей. Он слишком хорошо помнил, как плохо это стремление закончилось в прошлый раз.       Кацура-сан был с ним согласен и, вместе с Сакамото-саном, твердо настаивал на более мирной тактике. Однако неприятная правда заключалась в том, что никто не мог знать точно, как долго продлятся эти политические игры, и повстанцы теряли терпение.       – Последнее, чего бы хотел сей недостойный, это усиления кровопролития, но в то же время… страшно ждать, что все станет еще хуже, – размышлял Кеншин вслух. Мгновенная мысль пронеслась в голове, и он прикусил щеку изнутри, прежде чем твердо покачать головой. – Нет. Сей недостойный обещал продолжать борьбу до тех пор, пока все не закончится, и он будет продолжать. Скоро, уже скоро все закончится, и тогда сей недостойный сможет оставить убийства.       – Но что ему делать после? – Вопрос осел горечью на языке. – Он помнит обещание, что дал тебе, что найдет способ защитить счастье простых людей, не убивая. Но как ему это сделать? Он не знает ничего, кроме меча, и… он запятнан и сломлен. И устал.       Он потеребил потертый рукав. Ему нужно купить новое кимоно. Легкомысленное лиловое, что ему подарила леди Икумацу, уже совсем износилось. Однако было что-то приятное в этой одежде, теперь, когда он привык к ней. Эти яркие цвета разительно отличались от его рабочего одеяния, и уже за одно это Кеншин любил это кимоно. Но также он заметил, что когда надевал его, люди не относились к нему всерьез, а вместо этого воспринимали как обычного молодого человека на улицах города. Иногда иллюзия была настолько велика, что даже он сам забывал, что он кровавый убийца.       – Было довольно трудно улизнуть от Макото и Хидеёси и прийти сюда одному. Эти двое… Сей недостойный не знает, что и думать о них, вот что. Они настаивают на том, чтобы находиться рядом, даже во время работы. Ни один из них не боится его, и это… что ж, это хорошо, вот что. Может, это означает, что сей недостойный не так опасен, как о нем говорят слухи?       Еще одна мысль пришла в голову. Румянец смущения окрасил его щеки, но он все равно рассказал ей об этом.       – На самом деле, что-то не так с Макото, вот что. Нет другого пути для этого человека, кроме как быть таким… таким… ненормальным!       Он покусал губы, раздумывая над тем, как это звучало. В конце концов, она была дамой. Она бы точно не одобрила подобной вульгарности Макото. Но в то же время она сама поощряла его быть с ней откровенным и делиться всеми своими тревогами.       – Хм… ну, на прошлой неделе Макото попытался, хм… он попытался дотронуться снова. Он делает это достаточно часто, так что это не то, о чем следует шуметь, вот что. Но в этот раз он сделал это по-другому… на этот раз по бедру…       И что еще хуже, Макото сделал это лениво, походя.       Может, поэтому Кеншин и удивился так. Он не ожидал. Он просто проходил мимо Макото, и весельчак провел рукой от бока до бедра, вплоть до паха, медленно, словно смакуя. Конечно, Кеншин был возмущен и гневно прошипел что-то в адрес этого идиота, но дело в том, что…       – Это было так странно, вот что. Сей недостойный понимает, что это было наглым и грубым жестом, словно неотесанный мужлан облапал дешевую юдзё в самом захудалом углу Шимабары. Это должно быть отвратительным и вызывать дрожь во всем теле, но… не вызвало… – Он закусил губу, прежде чем поспешно исправиться. – Не больше, чем любое другое прикосновение, которым весельчак одаривает сего недостойного. Не то чтобы ему понравилось, конечно, нет, но все же это прикосновение должно было ощущаться по-другому, нежели чем прикосновение к руке, плечу или спине. Сей недостойный хотел бы ненавидеть весельчака за это, быть расстроенным тем, что Макото постоянно распускает руки, но нет, его это не расстроило, не больше, чем все остальное, что делает этот глупец.       Даже произнесенные вслух, слова об инциденте и его чувствах не обрели смысла.       – Быть так близко к людям уже не так сложно, как раньше, – признался Кеншин. – Повседневные касания других людей в гостинице, случайные прикосновения незнакомцев на улице, они уже не столь отталкивающие, какими имели обыкновение быть. Сей недостойный больше не паникует. Руки Макото так часто тянутся в сторону сего недостойного, что он привык к ним, вот что.       И как ни неловко было это признавать, но это была правда. В некотором смысле, это было даже хорошо. Даже он смог это понять, потому что в последний раз, когда они играли в кости, и Фудзивара-сан хлопнул его по спине, чтобы поздравить с победой над Макото, он не уклонился от прикосновений другого человека, а наоборот, почувствовал себя лучше. Он ощутил себя принятым, как еще один человек в их группе, а не безумный убийца на грани сумасшествия, от присутствия которого все страдают.       А иногда казалось, что и остальные люди в гостинице начинают это понимать.       – Но чаще всего сей недостойный разговаривает с Хидеёси. С ним просто проводить время. В отличие от весельчака он не извергает никаких грубостей в каждом предложении, не пытается касаться или что-то в этом роде. Он просто рядом. Просто есть. Слушает, пытается понять. Кажется, что если сему недостойному будет нужен настоящий друг, Хидеёси мог бы им стать. – Кеншин фыркнул. – Конечно, куда бы ни пошел Хидеёси, Макото следует за ним, так что это спорный вопрос.       А еще был тот факт, что Кеншин никак не мог понять, почему Хидеёси, похоже, не против возмутительного поведения Макото. Почему сумасшедшие выходки этого идиота его не раздражают? Не выводят из себя? Не расстраивают?       На все случаи откровенного флирта, затянувшиеся взгляды на посторонних людей обоего пола, грубости, которые Макото произносил, даже не останавливаясь, чтобы убедиться, что его никто не слышит… на все это Хидеёси редко, если вообще когда-либо, реагировал. Несмотря на то, что у Кеншина с Хидеёси образовалось что-то вроде дружбы, уравновешенный и спокойный юноша только тогда вставал между ним и Макото, когда Кеншин действительно расстраивался.       Да.       Кеншин моргнул, и кусочки головоломки встали на место.       – Или, может быть… Хидеёси не думает, что Макото вредит кому-то своими сумасшедшими выходками, и останавливает его только тогда, когда становится очевидным, что Макото зашел слишком далеко? Может так быть, не так ли?       От этой мысли ему стало немного лучше. Хотя он на самом деле до сих пор не понимал мотивов этой столь разнохарактерной пары, три месяца спустя после их первой, ужасно неловкой встречи, даже он не мог отрицать, что они дали ему что-то, к чему можно было вернуться после ночей его ужасной работы. Хотя и произошло это довольно поздно.       Он не мог сказать, как много времени провел в ее компании, но, должно быть, несколько часов. Он поднялся на ноги и запахнул грязные полы кимоно.       – Любовь моя, сему недостойному пора идти, вот что. Помни, что он скучает по тебе, каждый день. – На прощание он с нежностью погладил ее надгробие. Потом выпрямился и повернул лицо к ветру, наслаждаясь тем, как он смахнул длинные пряди с его лица.       Хорошо. Освежающе.       К сожалению, приятные ощущения продлились недолго. Как только он вернулся на улицы в центре города, то сразу почувствовал, что за ним наблюдают. И не было в том ничего удивительного: люди опять смотрели на него. Неважно, что он надевал, как убирал волосы, как по-девичьи выглядел, люди все равно его замечали. Хуже, того, они его запоминали. Его бросающиеся в глаза волосы привлекали внимание, и, скорее чаще, чем нет, людские глаза искали его лицо, словно в поисках шрама.       И хотя сейчас ему пришлось бы приложить усилия, чтобы во время своих коротких вылазок найти проблемы на свою голову, которые могли бы окончиться насилием, похоже, беда была неизбежна, и это было лишь вопросом времени.       Слухи о Баттосае больше не были пустыми разговорами или преувеличенными сказками. Нет, здесь, в столице, все знали, что чудовище по имени хитокири Баттосай бродит по улицам города. Волосы, окрашенные в цвет крови его жертв, глаза желтые, как у зверя, меч быстрый, как молния, один удар, который срубает пять жертв сразу – Баттосай на самом деле был худшим из худших, монстром, настолько страшным, что люди видели его только тогда, когда уже были приговорены им к смерти.       Кеншин понимал по большей части, откуда взялось это описание. За исключением желтых глаз. Это ставило его в тупик. Его глаза были странными и бледными, нездорового голубоватого оттенка… фиалкового? Вроде того. Этот цвет он видел в летних цветах и иногда в женской одежде, но никогда у людей. Странно и тревожно было то, что цвет отличался от того, какой фигурировал в слухах. Чем же вдохновилась это выдумка?       Даже Макото и Хидеёси гадали на эту тему не однажды и потратили много времени, придумывая разные сумасшедшие теории о происхождении этой легенды. Как обычно, идеи Макото варьировались от глупых до смешных, как и теория, что «божественная скорость» Кеншина это что-то, связанное с магией, и глаза его меняют цвет в зависимости от того, использует он эту самую магию или нет. Кеншин едва сдержал недоверчивое хмыканье, когда услышал это предположение.       Одна из теорий Хидеёси оказалась довольно правдоподобной.       – В основном мы работаем по ночам, и люди ходят с фонарями, которые дают желтый свет. Он хорошо отражается в твоих бледных глазах и делает их почти желтыми.       Это имело смысл. Он, конечно, не носил с собой зеркало, чтобы это проверить, но, по крайней мере, этот вариант был достаточно правдоподобным.       И, конечно, более реалистичным, чем идея Макото, что он использовал магию, или распространенный слух о том, что лунный свет раскрывает истинную демоническую сущность Баттосая.       Кеншин тихо вздохнул, пытаясь морально подготовиться к той тираде, которую ему придется выслушать, как только вернется в гостиницу. Макото непременно начнет комментировать его выбор одежды и тот факт, что он ушел один…       Как по заказу, лицо Макото высунулось из двери гостиницы.       – Милашка! Что это на тебе надето!? Не пойми меня неправильно, ты выглядишь очень мило, но… но… это же не ты! Ты же огонь и нежность, опасность и красота, слившиеся воедино! А твои волосы! Ты не должен так завязывать волосы! Как насчет того, чтобы я помог тебе расчесать их, привести в порядок? Я только рад помочь! Какая прекрасная идея, не так ли, милашка? И почему ты ушел один? Я так скучал, ожидая тебя, и мне совершенно нечем было заняться, кроме как надоедать Хидеёси! Кроме того, я хочу выяснить, что ты делаешь, когда уходишь один, одетый в это кимоно, с цветами в руках. Может… О, нет, нет, у тебя не может быть женщины на стороне! Или, может, ты уже занят, и поэтому я недостаточно хорош для тебя? О нет, не говори мне! Это невозможно!       – Успокойся, Макото. – Урчащий голос Хидеёси прорезал бессвязный бред Макото. – Дай Химуре-сану немного места, хотя бы чтобы дышать, ладно?       Кеншин облегченно выдохнул, наблюдая, как Хидеёси ухватил Макото за ворот кимоно и вернул чрезмерно увлекающегося юношу назад. Кеншин слегка кивнул ему в знак благодарности и прошел мимо них обоих, направляясь наверх, чтобы переодеться. Он оценил вмешательство Хидеёси. После одиночества на кладбище выслушивать и выносить трескотню весельчака было особенно трудно.       К сожалению, он знал, что это не продлится долго.       Сегодня был редкий день, когда он, как и остальные люди в его группе, были свободны. Накамура не смог найти для него ни одного поручения, что говорило о величине того тупика, в котором они оказались вместе с Бакуфу.       Обе стороны выжидали, чем окончится политическая борьба при Императорском дворе. Для обычных солдат это означало отсрочку от боевых действий. Конечно, всегда был шанс, что дела пойдут катастрофическим образом, и их помощь понадобится, но сегодня это казалось далеким от возможного.       На данный момент делать было нечего.       Кеншин не мог не чувствовать беспокойство. Он ничего не имел против людей своего подразделения, даже Хидеёси или Макото, но они находились взаперти много месяцев, играя в азартные игры и пересказывая друг другу истории и анекдоты, и это становилось… не скучным, не совсем, но… просто война продолжалась уже так долго, что Кеншин чувствовал, что встретился со всеми ее участниками, с обеих сторон. Даже лица людей Бакуфу были ему знакомы.       И война все не заканчивалась.       Разумеется, как он сказал Томоэ, он знал, что Ишин Шиши наконец добились прогресса. Он занимался охраной Кацуры-сана по несколько часов каждую неделю, так что был в курсе всех успехов, которые были достигнуты за последние несколько месяцев. Восставшие войска продвигались к столице, вооруженные западным оружием. Он несколько месяцев помогал переправлять оружие в столицу, на случай, если им прикажут атаковать город, когда война перейдет из теневой в открытую.       Но несмотря на то, что он знал, какой прогресс достигнут, на самом деле он не чувствовал, что происходят хоть какие-нибудь изменения.       Что хорошего все эти сражения и убийства принесли простым людям?       Кеншин начинал опасаться, что ответ был – ничего.       Однако он дал слово, что будет до конца сражаться в этой безумной войне. Дал слово Кацуре-сану.       И он сражался. Убивал. Ночь за ночью, пока рушились его убеждения, пока он нес груз своей вины, которая грозила поглотить его полностью, часть за частью.       Остальные бойцы его подразделения, похоже, не разделяли его проблем. Их настроение было весьма приподнятым. Даже «малыш» подразделения, двадцатилетний Хидеёси научился сражаться так же, как лучшие из них, и был способен ощутить радость от своих достижений в бою. Макото тоже доказал свою ценность.       Так что Кеншин оказался единственным, кто больше не видел в этом смысла.       Может, потому, что он просто сражался дольше их всех.       Может, он просто постарел.       Ему было всего восемнадцать, меньше всех в их подразделении, но он чувствовал себя древним.       Люди не поняли, что он на самом деле моложе Хидеёси на два года. Даже Макото этого не понял. Он все еще думал, что Кеншину примерно столько же, сколько и ему – двадцать два или двадцать три. Это заблуждение служило источником развлечения для Кеншина, своего рода игрой, чтобы отвлечь внимание и привести весельчака к неправильным выводам.       Правда, он был не единственным, кто говорил неправду, и все еще был вынужден отвечать на прямые вопросы, но это не означало, что он не мог выбирать, какую правду говорить, а какую нет. К тому же любая неприятность, которую он мог доставить весельчаку, была полностью оправданной.       – Я умираю! – громко объявил Макото. – Умираю, просто дохну от скуки! Хидеёси, милашка, вы должны помочь мне! Вы же не хотите, чтобы я умер, правда?!       – Хм, сложный вопрос, – протянул Хидеёси, делая вид, что задумался. – Я не знаю, а что ты думаешь, Химура-сан?       – О… эм… – пробормотал Кеншин, а потом сдался и неловко пожал одним плечом.       – Грубияны! Какие вы грубияны, ребята! Что я вам сделал? – хмыкнул Макото. – В любом случае, как я уже сказал, здесь скучно. Здесь ничего не происходит. Вообще ничего. Я хочу чего-нибудь новенького. Хей, я знаю! Хидеёси, помнишь того парня, Танаку, которого мы охраняли на прошлой неделе? Он тогда хвастался своим мастерством в игре в кости. Как насчет того, чтобы пойти и очистить его карманы от мелочи? Я имею в виду, что против меня и милашки у него не будет шансов.       – Танака… – Хидеёси нахмурился. – Танака-сан сейчас в гостинице возле Сандзе Дори, верно?       Кеншин моргнул. Трескотню Макото он перестал слушать еще на полпути, но сейчас… в глазах Хидеёси мелькнул интерес, а его губы уже изогнулись в предвкушающей улыбке.       Даже он заинтересован?       – Да, именно! – Макото понимающе кивнул. – Итак, что думаете? Мы можем взять милашку с собой, не так ли? Уже достаточно поздно, и это одно из наших мест, так что проблем быть не должно. Кроме того, подумай! Новое место, новые лица, новые пухлые кошельки, которые можно опустошить… Это прекрасно, вы так не думаете? Нет ничего, что могло бы нас остановить!       Кеншин сглотнул.       – Оро… сей недостойный не уверен, что это хорошая идея, вот что, – сказал он, хотя понимал, что его слова вряд ли будут иметь какое-то значение.       Макото был настолько увлечен своей идеей, что просто не станет его слушать, особенно теперь, когда Хидеёси выглядит так, словно тоже…       – Почему нет? – улыбнулся Хидеёси. – Мы все равно сходим с ума здесь, и для нас в любом случае ничего не запланировано, я имею в виду, Химура-сан, даже ты сегодня свободен. И если это не означает, что ничего не происходит, то я не знаю, что это означает. Мы знаем, как Накамура наседает на тебя, и если он не может найти для тебя ни одной миссии, значит, их просто нет.       Ну… Кеншин не мог этого отрицать. Может, идея не так уж плоха?       Так и решили. Неважно, насколько глупой была идея, они втроем собрались посетить другое подразделение Ишин Шиши ради игры. Кеншин не знал, в какое именно подразделение они направлялись, но, учитывая тот факт, что визит будет неофициальным и не связан с его работой, он не хотел быть узнанным. Поэтому он расчесал длинные пряди, закрывающие шрам на левой щеке, а остальные волосы собрал в рыхлый пучок на макушке с помощью гребня, подаренного леди Икумацу. А поскольку он уже убрал таким образом свои волосы, глупо было останавливаться на полпути, так что он переоделся в фиолетовое кимоно. Однако ему не хотелось, чтобы его ошибочно приняли за девушку, так что он надел свои серые хакама и сунул мечи на привычное место.       Комбинация была… своеобразной.       Но шрам не был виден, и он был вооружен, так что уловка должна сработать.       – Ты действительно не похож на Баттосая, когда собираешь так свои волосы, – прокомментировал его действия Хидеёси. – Независимо от того, как глупо это выглядит.       Кеншин посмотрел в сторону.       – Это больше не слишком хорошо работает, вот что. Цвет слишком редкий.       Они ждали Макото у выхода. Весельчак запаздывал. По всей видимости, искал свои счастливые кости.       – Что касается цвета волос, как такое случилось? – спросил Хидеёси. – Я имею в виду, что с красными волосами я видел только иностранцев. Мог быть кто-то из них в твоем роду?       – Оро… сей недостойный не знает, – признался Кеншин после паузы. – Он был единственным странным.       – Как необычно. – Хидеёси нахмурился. – Может, тебя усыновили? Какой-то иностранец отказался от тебя маленького, а твои родители приняли?       Кеншин не знал, как ответить на этот вопрос. В словах Хидеёси была логика, и эта версия многое объясняла… кроме того факта, что Кеншин помнил ту деревню, в которой родился. Обрывочно. И она была слишком отдаленным местом для любого иностранца, чтобы попасть туда даже по ошибке. Но, с другой стороны, как он мог знать наверняка? Его семья могла переселиться туда после его усыновления.       Эта мысль была обескураживающей.       Если бы это оказалось правдой, то ему не суждено узнать имена своих предков. Это бы закрепило его одиночество. Ни семьи, ни клана, ни настоящего имени. Нет никаких корней. Только он один, в одиночку дрейфующий по ветру времени.       Может, это к лучшему.       Такой человек, как он, может принести только позор родственникам.       – Я нашел кости! – радостно воскликнул Макото. – Пойдем, ребята! Пойдем уже! Пора ободрать Танаку и его людей!       – Оро… оро… это совсем не хорошая идея, вот что, – пробормотал Кеншин, широко раскрыв глаза, после того, как насчитал более двадцати самураев в общей комнате гостиницы, пьющих, играющих друг с другом, рассказывающих анекдоты и разные истории. В довершение к огромному количеству присутствующих большая часть уже была пьяна, и было несколько… эм, дам, прислуживающих им. Их волосы были уложены в сложные прически, лица выкрашены белым. Они могли бы сойти за гейш или майко, но Кеншин достаточно хорошо знал леди Икумацу, чтобы видеть разницу.       Нет, эти женщины лишь подражали искусству гейш, но сильно от них отличались. Их тонкие шеи были обнажены, они показывали бледную кожу запястий, на губах мелькали застенчивые улыбки, и манера, с которой они прикасались к своим спутникам, дразня и приглашая к…       Кеншин сглотнул, ощутив слабость.       – Почему это плохая идея? Сам Танака пригласил нас. – Макото улыбался, явно довольный собой.       Весельчак налил им всем по полной чашке саке и улыбался так, словно это был лучший день в его жизни.       Даже Хидеёси, кажется, не понимал, в чем проблема.       Ради бога! Кеншин наклонился к Макото и прошипел ему в ухо:       – Эти люди из Сацумы!       – И? – спросил Макото, сбитый с толку. – Мы из Аки, в чем проблема? Успокойся, милашка, и отдыхай. Это будет веселая ночка!       Кеншин уткнулся лицом в сгиб правой руки, выпустив приглушенное «оро». Несмотря на все попытки сохранять спокойствие, его пальцы сжались на рукояти катаны, которую он поставил возле левого плеча. Разумеется, крикливый идиот не помнил, что Кеншин не из Аки.       Слава богу, что четыре года, проведенные в плавильном котле Киото, сгладили его провинциальный акцент, к тому же процесс облегчило его увлечение архаичной речью, используемой старыми самураями.       Но все же все знали, что хитокири Баттосай из Чоушуу.       Ему действительно, на самом деле нужно уйти. Он должен был уйти в ту секунду, как только понял, что гостиница под покровительством людей Сацумы, но он был слишком потрясен, чтобы реагировать. А теперь как ему уйти, не привлекая внимания?       – Ах, Макото! Ты пришел навестить нас, как и обещал, и привел с собой друзей! Добро пожаловать, добро пожаловать! – немолодой самурай, примечательно объемный в талии, с широкой улыбкой на лице, подошел к ним. – А вы, ребята, готовы показать свое мастерство в игре в кости?       – Ты поспорил, Танака! – громко объявил Макото и ухватил Кеншина за плечо очень знакомым жестом. – Пожалуйста, садитесь с нами! Я и милашка готовы очистить ваши карманы!       Неожиданное прикосновение заставило Кеншина сесть прямо, как шомпол, и дрожь отвращения пробежала по спине. К счастью, Хидеёси, сидевший с другой стороны, заметил это и ткнул Макото в бок. Не говоря ни слова, Макото отпустил его плечо и зарылся в складки кимоно, вытаскивая свои знаменитые счастливые кости.       – Какой энтузиазм! – рассмеялся Танака-сан. – Вы, ребята, безусловно можете попробовать.       Итак, игра началась, и в целом проходила неплохо. Макото сделал из нее отличное шоу, развлекая группу даже тогда, когда выиграл целую серию. Кеншин развлекал себя, пытаясь предсказать, как лягут кости, достаточно часто угадывая, чтобы выиграть больше денег, чем проиграл.       В некотором смысле, Кеншин мог понять, почему люди находили такого рода вечеринки привлекательными. Медленно, но верно даже он начал расслабляться. Эти люди его не знали. Они его не боялись. Скорее всего, они думали, что он… эм, компаньон Макото. По крайней мере, если учесть взгляды, которыми они его награждали, когда весельчак говорил что-то кокетливое или прикасался к нему.       Кеншину не нравилась эта идея, но она позволила мужчинам здесь рассматривать его как что-то несущественное и заставляла их игнорировать его сходство с самой известной страшилкой Киото. Так что он отчаянно пытался не допустить, чтобы привычная фамильярность Макото вывела его из себя.       К сожалению, саке, которое им предлагали, кажется, не заканчивалось, и Макото с энтузиазмом пользовался возможностью бесплатно выпить. Учитывая компанию, Кеншин не мог отказаться от выпивки, не оскорбив хозяина. Он старался пить медленно, крошечными глотками. И что с того, что люди думали, что он странный и женственный?       Он не собирался напиваться в столь непредсказуемой ситуации. Это, конечно, не сильно помогало, поскольку прошли годы с тех пор, как он последний раз напивался, к тому же из всех людей на вечеринке он был самым маленьким.       Малопьющий, как насмешливо заявил Макото, когда он оправдывал свое неспешное питье.       – Скажите, хорошенький маленький друг Макото… как ваше имя? Я плохо его расслышал, – спросил Танака с доброжелательной улыбкой на лице.       Сердце Кеншина екнуло. Это был первый раз, когда его спрашивали напрямую, и он не мог отказаться от ответа. Что ему сказать? Среди повстанцев хитокири Баттосай был известен как Химура Баттосай. Хм, да…       Пытаясь улыбнуться, он тихо прошептал:       – Сего недостойного зовут Кеншин, вот что.       – Кеншин? Как «преданность»? Хорошее имя. Подходит вам. – Танака рассеянно сделал еще один глоток саке. – Скажите, вы тоже сражаетесь за общее дело? Потому что, клянусь, я видел вас где-то, но хоть убейте, не помню, где.       – Оро… – Кеншин напрягся. – Ну, хм… сей недостойный много работает телохранителем, вот что. Легкая работа, в основном ждать и выглядеть шикарно. Господин Танака мог видеть сего недостойного во время этой работы, вот что, – объяснил он, пытаясь отвлечь внимание. Последнее, что ему было нужно, это быть узнанным и вынужденным сражаться, так что чем меньше эти люди будут думать об этом, тем лучше.       – Выглядеть шикарно? – Танака испустил насмешливый смешок. – Видел я таких маленьких хорошеньких штучек, как вы. А если вы еще можете использовать эту зубочистку как меч, это, вероятно, срабатывает как эффект неожиданности.       Кеншин старался продолжать улыбаться и не дать своему растущему раздражению прорваться наружу. Выражение его лица, вероятно, было ужасно фальшивым, но...       – О, Танака, заткнись. Милашка чертовски хорошо владеет мечом. Его просто ужасно перегружают работой в нашем подразделении. Хотя это глупо. Я мог бы сделать большую часть той работы, которой грузят милашку. Это очень несправедливо, что начальники дают одним больше работы, чем другим, как считаете? Мы получили этого хорька в качестве начальника, и он очень любит усложнять нашу жизнь. Он постоянно гоняет нас, и нам редко удается отдохнуть. Можете представить, каково иметь такого начальника?       К счастью, вмешательства Макото оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание Танаки к любимому занятию всех солдат – обсуждению начальства. Самурай из Сацумы охотно заглотил наживку, и разговор перешел в другое русло, мало нуждаясь в участии Кеншина, за исключением нескольких кивков и согласного или несогласного мычания время от времени.       Однако слушая и наблюдая, как разворачивается разговор, Кеншин начал медленно понимать кое-что о Макото. Независимо от того, насколько грубым, несдержанным и громким был весельчак, он не был глупым. На самом деле как раз наоборот.       Всякий раз, когда люди пытались втянуть Кеншина в разговор или спросить о чем-то, а он не знал, как ответить, Макото вмешивался и прерывал их, отвлекая и направляя разговор в другое русло.       Словно… все драматические и громкие действия Макото были не чем иным, как игрой. Кеншин просто до сих пор этого не понимал.       Конечно, большая часть этого театра одного актера была подлинной. Никто не может так симулировать всю личность, тем более так последовательно и в течение такого долгого времени. Но это было похоже на манеру Ито-сана. Он так тонко смешивал ложь и полуправду, что люди не понимали, где заканчивалась ложь и начиналась правда.       Нахмурившись, Кеншин посмотрел на Хидеёси, который с улыбкой наблюдал за представлением Макото. Он, по всей видимости, был единственным, кто мог видеть, где Макото начинает действовать по правде, где начинается удобная ложь, и что является подлинным. Очень похоже на то, когда Кеншин и Ито-сан были захвачены теми новичками из Мимаваригуми, и Кеншин был единственным, кто мог уловить истину в речах Ито-сана.       Но здесь и сейчас – честно говоря, даже в их подразделении – все, что люди видели в Макото, это громкого и наглого молодого человека, за чьим возмутительным поведением было интересно наблюдать. Они воспринимали его как безобидного дурачка, а не того, от кого следует держаться подальше, и это позволяло Макото идти куда угодно, разговаривать с кем угодно, даже с теми, до кого ему не было никакого дела. И Хидеёси говорил, что именно Макото обманом протащил его в повстанческие войска, несмотря на то, что он не был самураем.       Кеншин прикусил изнутри щеку. Не это ли предлагала леди Икумацу, чтобы безопасно выходить в город?       Именно… не так ли?       Если посмотреть на все происходящее с этой точки зрения, действия Макото завораживали. Самураи, которых он обыгрывал, отбирая с трудом заработанные деньги с помощью своей возмутительной удачливости, были из Сацумы. И неважно, что Макото и Хидеёси были родом из Аки, они присоединились к силам Чоушуу. По здравому смыслу и логике это должно было стать причиной проблем. И вдобавок Макото и Хидеёси втянули в эту авантюру Кеншина, что само по себе было примечательным. Но здесь никто не обратил внимание на очевидные вещи. Сацумцы должны были иметь на них зуб, хотя бы по ассоциации. Но нет. Вместо этого они весело приняли их на своей вечеринке, делились выпивкой и едой с тремя незнакомцами, не задавая никаких вопросов.       Однако Кеншин был не уверен, что сможет делать так же, как Макото. Он просто не был таким… открытым. Говорить легко, по первой мысли, не задумываясь о весе каждого слова? Для него вещь невозможная. Но это и не главное, верно?       Суть действий Макото в том, чтобы быть громогласным, и, следовательно, невидимым. Если бы Кеншин научился делать что-то подобное, если мог заставить это работать на него, это бы решило многие его проблемы. Так что Кеншин оторвался от своих раздумий и, впервые до настоящего времени, обратил серьезное внимание на весельчака.       – …но самое уморительное, что я когда-либо видел, это когда Баттосай искупал в реке целый отряд Шинсенгуми. Я имею в виду, все знают, что он сделал этот прием целым искусством: пара быстрых, как молния, взмахов, и бум! Мост распадается на части, и все, кто на нем был, принимают освежающую ванну! Но черт побери, когда я увидел это собственными глазами, это было просто… прекрасно! Этот момент я буду хранить в памяти до самой моей смерти! Видите ли, поступая таким образом, Баттосай заставил целый отряд объяснять свой провал командирам. Я имею в виду, я бы предпочел убить их всех, на самом деле, но с другой стороны… унизить их таким образом еще лучше! – На протяжении всей истории Макото размахивал руками, и его медово-карие глаза искрились весельем.       Кеншин напрягся. Что, черт возьми, делает Макото? Нет худшей темы для разговора!       – По правде, я не стану утверждать, что меня сильно заботит Чоушуу и их излишне оцененный убийца, – сказал Танака. – Я пробыл в столице достаточно долгое время, и ни разу даже мельком не видел этого легендарного хитокири. Держу пари, слухи о нем сильно преувеличены.       – О, не знаю, – Макото усмехнулся. – Я видел Баттосая. Эй, не смотри на меня так. Я на самом деле видел его, и этот парень… черт, как он сражается. Он так быстр, что его движения невозможно увидеть. В один момент он здесь, а в другой уже на другой стороне улицы, и дюжина парней мертва. Я не знаю, как он это делает, но это поразительно. Многое бы я отдал, чтобы узнать, как делать то же самое, – проворчал Макото, а в следующую секунду воскликнул: – ага, я снова выиграл! Платите, хвастуны!       Весельчак наклонился, чтобы собрать свой выигрыш, сопровождая это глубокими поклонами и преувеличенно вежливыми жестами, которые были настолько чрезмерны, что граничили с насмешкой. Но никто не оскорбился. Никто даже ухом не повел. Мужчины пропустили оскорбление мимо ушей и с улыбками отдали деньги Макото.       А затем одна из… дам, которая… эм, развлекала гостей, решила перейти к их группе. Мужчины приветствовали ее веселым свистом, и она приветливо улыбнулась, принимая с изяществом их энтузиазм, осматриваясь, где бы присесть…       – Эй, красавица, – обратился к ней Танака. – Думаю, самое лучшее для тебя место здесь, рядом с молодым другом Макото. – И он указал на пустое место, которое Кеншин кропотливо создавал между собой и ближайшим самураем из Сацумы. Именно туда он отодвигался, когда Макото становился слишком навязчивым, но теперь…       – Спасибо! Мне приятно посидеть с вами, благородные господа, – ответила дама и осторожно присела рядом с Кеншином, расправляя свое затейливое кимоно так, чтобы на нем не было ни одной морщинки.       Ее хорошо контролируемые отточенные движения, даже ее вишневые духи, сразу навеяли воспоминания. И они не были приятными. Нет, манеры, духи, тщательно выбранное одеяние были так далеки от естественной элегантности Томоэ, что разница была резким, почти яростным отличием от того маленького кусочка счастья, что Кеншин хранил как драгоценность в своем сердце.       Его Томоэ… она была изящной, но сдержанной. Настоящей леди. А эта девушка была весьма откровенна в своих намерениях.       Кеншин выпрямился, стараясь не показывать свое отвращение. Макото наклонился к нему, шепча на ухо.       – Скажи, милашка, если тебе действительно не нужно мое внимание, то как насчет нее? Каждый мужчина должен получать некоторое удовольствие. Все то время, пока я тебя знаю, ты ни разу не смотрел на красоток. Это ненормально.       Дыхание у Кеншина перехватило, и он повернулся к Макото. Вместо того, чтобы говорить дальше, тот резко взглянул на него, кивнул в сторону девушки рядом с ним и поднял в ожидании бровь.       Вес вовсе не прозрачного намека Макото, ситуация, в которой он оказался, ожидания общества в этом отношении… Боги! Он чувствовал себя так, словно удавка сжималась на его шее, все туже и туже. Все вокруг улыбались и наслаждались компанией, играми, разговорами и бесплатным алкоголем. А он на грани паники только потому, что люди сидят по обе стороны от него.       Нормальный?       Он какой угодно, только не нормальный. Кеншин был хорошо осведомлен об этом.       Любой здравомыслящий человек должен быть в состоянии справиться с этим. Правда, он не был ярким примером здравомыслия даже в его лучшие дни, но и не был сумасшедшим. Не был! Не таким, каким его пытается выставить Накамура.       Так что в словах Макото есть смысл?       Все мужчины, которых Кеншин когда-либо слышал, отзывались о физической близости как о лучшем, что с ними случалось.       И тогда, в Оцу… Кеншин тоже делал эти вещи, с ней.       Сейчас любое прикосновение, независимо от намерений, отталкивало. Даже когда он мог остановить себя от того, чтобы уклониться от случайных прикосновений, то, конечно, не чувствовал от них никакого удовольствия. И да, он всегда мог сказать, что когда весельчак прикасался к нему, это не в счет – в конце концов, весельчак был мужчиной, а Кеншина не волновали мужчины, не в этом смысле – но, конечно, он должен быть в состоянии любить женское внимание?       Или нет?       Кеншин бросил осторожный взгляд на девушку, что сидела слева от него. Она выглядела и вела себя так, как следовало ожидать от девушки ее статуса и профессии. Ее манеры не были изысканными и элегантными, ничего подобного тем утонченным куртизанкам, которых он видел, когда сопровождал Кацуру-сана на встречи руководства Ишин Шиши, или тем гейшам или майко, которых видел, когда собирался навестить леди Икумацу.       Эта девушка была… проста в проявлении своего внимания. Ее улыбка была кокетливой, ее взгляды оценивающими, ее жесты приглашающими, и любые ее прикосновения не несли никакого особого значения для нее, были лишь средством для достижения цели.       Так что, пока игра в их группе продолжалась, и девушка слева начала двигаться поближе к нему – наклонилась, провела пальцами по его левой руке – Кеншин позволил ей касаться себя. Он ничего не говорил, не давал даже намека на протест, даже когда она подобралась ближе.       У него не было к ней никакого интереса.       Как ни жестоко это было с его стороны, но он только хотел узнать, сможет ли терпеть ее прикосновение. Посмотреть, сможет ли она вызвать в нем хотя бы намек на волнение или желание.       В их маленьком раю с Томоэ близость была такой легкой, такой естественной… самой совершенной на свете вещью. Боги, как он скучал по этим моментам близости с ней, когда ее темные глаза расширялись, а молочно-белая кожа блестела от пота. И ее груди – о, он так любил ее груди: ласкать их, ощущать их мягкость, целовать и покусывать ее дерзкие соски, когда они блестели от его слюны, покрасневшие и твердые.       Мягкий изгиб груди прижался к его левой руке, и Кеншин прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущениях.       Тогда ему немного нужно было, чтобы жидкий огонь потек по его жилам. Все, что было необходимо, это ощущение ее мягкой кожи или ее сбивающееся от желания дыхание.       – Вы очень красивый мужчина, благородный господин, – хрипло прошептала девушка ему на ухо. Ее теплое дыхание щекотало его шею, ее пальцы пробежали по его плечу, скользнули по спине, а затем она обвила его рукой, заключая в объятия. И вдруг желчь поднялась к горлу, омерзительные мурашки побежали по коже, и крохотные волоски на загривке встали дыбом.       Это было в сто раз хуже, чем от самых смелых попыток Макото. Кеншин сглотнул, пытаясь удержать дыхание, пытаясь сдержать чувство отвращения.       О боги, почему так? Почему намного хуже, чем с Макото?       Он думал, что может справляться с домогательствами весельчака, потому что его никаким образом не привлекал этот идиот. Прикосновение мужчины должно быть более отталкивающим, чем прикосновение женщины, не так ли?       – Скажи, милашка, мне интересно, есть ли у тебя девушка в городе, или кто тот человек, кому ты носишь цветы? – спросил Макото, сидящий справа от него, и наклонился ближе.       Кеншин хотел вздохнуть, но горло словно что-то перекрыло, блокируя дыхание…       А люди смотрели на него, ожидая его ответа.       Холодный пот потек по лбу, пока он старался подавить волну паники, угрожавшую захлестнуть его с головой. Дыши! Просто дыши! Ты не можешь потерять разум! Ты не можешь!       Но почему, черт его побери, Макото решил вспомнить о ней сейчас?       Ярость всколыхнулась в нем, он обхватил пальцами рукоять катаны, ища что-то жесткое, за что мог бы зацепиться. У него не было никакого намерения делиться своими драгоценными воспоминаниями ни с кем из этих людей.       – Оро, так, ничего, – пробормотал он, пряча глаза за длинной челкой, пытаясь казаться бесстрастным. – Просто кое-кого сей недостойный старается посещать так часто, как возможно, вот что.       – Вы покупаете вашей подруге цветы? О, как романтично! Вы бы купили цветы для меня? – Девушка потянулась, чтобы отвести его длинную челку в сторону, и обхватила его левую щеку.       Так же, как всегда делала она.       Чувство отвращения стало настолько сильным, что Кеншин не выдержал и вскочил на ноги, освобождаясь от ее липких объятий, и зарычал:       – Она была моей женой, и она умерла!       Все словно остановилось в этот момент.       Девушка смотрела на него снизу вверх, распахнув потрясенные глаза.       – Этот шрам…       – Жена?! – воскликнул Макото. – Ты был женат?!       А Кеншин… не мог справиться с эмоциями. Просто не мог. Все смотрели на него так, словно он сошел с ума. Ему нужно было уйти. Но он не мог. Не было возможности скрыться. И он закрыл лицо руками и пытался справиться с дыханием: вдох и выдох, вдох и выдох… отчаянно стараясь отрешиться от мира и взглядов, прикованных к нему.       Но потом он почувствовал ки Хидеёси, слабую, теплу, но взволнованную.       – Кеншин, ты в порядке?       И этого присутствия кого-то хорошо знакомого оказалось достаточно, чтобы собраться, сбить панику, достаточно, чтобы поднять взгляд на друга.       Хидеёси был рядом. Кеншин был не один.       – Я… я прошу прощения, – прошептал Кеншин, заливаясь краской стыда. Сейчас он действительно мало напоминал нормального человека. Но присутствия Хидеёси было достаточно, чтобы он смог сориентироваться и осознать, что лицо все залито холодным потом. Он насухо вытер его рукавом, онемев от смущения и стыда.       – Все нормально, – заверил его Хидеёси и сделал шаг назад, давая ему возможность подняться. – Пойдем. Давай передохнем.       Они нашли тихий угол на балконе второго этажа гостиницы и без лишних слов прислонились к перилам. Балкон выходил на задний двор, но с его высоты можно было видеть оживленную улицу города за забором. Зимняя ночь была холодной, диск луны висел в безоблачном небе. Неподалеку блики от фонарей плясали на темных крышах.       Понемногу Кеншин выровнял дыхание.       За инцидент в общей комнате ему следовало извиниться. Особенно перед девушкой. Он так грубо ее оттолкнул. Он мог причинить ей боль! Это же не ее вина, что он был уродцем, неудачником и, в довершение ко всему, эгоистичным идиотом.       Просто те вопросы Макото разбудили худшие его страхи и сомнения, вот и все.       Хидеёси неловко откашлялся, прерывая его меланхолию.       – Итак, твоя жена умерла?       Кеншин закрыл глаза, тихо выдохнул и прошептал:       – Да. Прошло почти три года.       Прошли годы с момента ее смерти, но рана все еще кровоточила. Даже простое напоминание ранило.       Ему не хотелось говорить об этом, но ему было стыдно за свою вспышку, к тому же Хидеёси всегда был разумным. Его ценность была в том, что он просто находился рядом с людьми, которые в этом нуждались.       – Это так печально. Я соболезную твоей потере, – сказал Хидеёси. – Тебе, должно быть, трудно продолжать борьбу после такой потери? Я имею в виду, что я сражаюсь ради девушки. Я сражаюсь, чтобы сделать этот мир лучше для нее… и после того, как все закончится, я найду ее. Я ничего не ожидаю, но было бы хорошо, если бы она нашла для меня место в своем сердце, если бы я смог завоевать ее расположение. Поселиться вместе с ней, иметь дом и семью. После войны…       Было трудно побороть ревность, вспыхнувшую в сердце при виде картины, нарисованной Хидеёси. В конце концов, они были не столь отличными от тех неуверенных надежд, которые питал Кеншин… целую жизнь назад. Для него эта прекрасная мечта была недосягаемой. У него был шанс, и он разрушил его самым худшим из способов.       Кеншину было отдаленно известно, что большинство людей были в состоянии попробовать еще раз, преодолев ужас настоящего и надеясь на что-то лучшее. Кто-то был способен отпустить свою печаль и найти другую любовь…       Так что эта мечта вовсе не была невозможной, во всяком случае, в теории.       Но для него?       Слишком большой вопрос.       Правда, в течение этих трех лет он тоже задумывался о жизни после ужасов войны, когда ему не придется больше убивать. Проблема в том, что у него не было никаких других навыков, кроме кендзюцу. Все, что он знал, это войну.       Разве это важно?       Как прекрасно было бы отказаться от меча. Оставить все, что он знал, осесть где-нибудь в глуши, где люди никогда не слышали о Баттосае, об Ишин Шиши, и ничего не знают о войне. Там даже такой неудачник, как он, смог бы начать все сначала и жить в мире, стремясь помочь другим.       Это была бы хорошая жизнь.       Она одобрила бы то, что он ищет искупления своих грехов, помогая другим.       Эта мысль раздражала, как соль открытую рану, и Кеншин вздохнул, быстро моргая, чтобы прояснить глаза.       – Когда нашел самого лучшего в мире человека, а потом потерял его, как можно когда-нибудь думать о другом? – услышал он собственный голос.       Хидеёси не ответил. Кеншин не стал оборачиваться на него. Ему не нужно было смотреть, чтобы знать – в глазах Хидеёси сейчас сопереживание и сострадание. В этом был весь он.       – Я скажу Макото, чтобы он прекратил флиртовать с тобой.       – Оро?       – Все хорошо. Он послушает меня, – мягко сказал Хидеёси. – Но ты же знаешь, что он не имеет в виду ничего плохого.       Именно тогда Кеншин понял, что если даст даже номинальное подтверждение, все это прекратится. Хидеёси был верен своему слову, и он был тем человеком, чьим добрым мнением весельчак бы не посмел рисковать.       О боги, это было самое заманчивое предложение, которое Кеншин слышал в своей жизни.       Не будет больше домогательств, не будет больше неловких моментов, он снова уединится в своем пузыре бесчувственности, который позволял ему выжить до сих пор.       Но он больше не был бесчувственным, не так ли?       Он делал свою работу, обуреваемый болью в сердце, кошмарами и постоянными тревогами… но после, когда возвращался в свое подразделение, его постоянные «хвосты» ожидали его там. Он не мог сказать, что ценил большую часть болтовни Макото и Хидеёси или их попытки втянуть его в общение с другими. Честно говоря, он бы предпочел больше тишины и покоя.       Но в то же время…       – Нет, все хорошо. Сей недостойный может справиться с этим, вот что.       Мало-помалу он снова начал чувствовать себя живым.       Не сказать, что это был легкий или хороший путь, но напористая дружба Хидеёси и Макото действительно помогала ему.       К тому же, как ни неловко это признавать, иметь постоянного поклонника в лице Макото было лестно. Не то чтобы эти чувства были взаимны, конечно, нет. Но Макото… отличался. В нем не было ничего подобного ей, ни в личности, ни во внешности, ни в манерах, так что он не угрожал очернить память о ней, которой Кеншин дорожил. Не говоря уже о том, что частые прикосновения Макото, какими бы раздражающими и смущающими они ни были, помогали Кеншину узнать, как справляться со своим неприятием близости и прикосновений.       Может, этого окажется достаточно, чтобы однажды он перестал шарахаться от таких простых вещей?       – Правда? – Хидеёси был удивлен. – Я… Я не был уверен. Я имею в виду, что Фудзивара говорил что-то, что ты вроде… Но эти разговоры о твоей жене…       – Ты имеешь в виду слух, что сей недостойный предпочитает близость с мужчинами? – Кеншин не смог удержаться от усмешки. – Это случилось из-за недопонимания, вот что. Сей недостойный не понял, какое именно наставничество имелось в виду, и когда Фудзивара-сан спросил его, был ли ему наставником наш бывший начальник, он признал это, хотя на самом деле все, что между ними было, это несколько разговоров о кендзюцу.       – О… – Хидеёси выглядел таким растерянным.       Кеншин снова фыркнул, и уголки его губ поднялись в слабой улыбке.       – Кроме того, Макото умрет, если не сможет флиртовать, вот что. Лучше, если он будет это делать с тем, кто не будет бить его по лицу.       – Не в бровь, а в глаз, – рассмеялся Хидеёси. – О боги, ты даже не представляешь, сколько я видел заварушек, в которые Макото попал именно по этой своей привычке.       Теплая нежность разгорелась в груди, и Кеншин улыбнулся, на этот раз по-настоящему.       – Может, нам пора вернуться и уберечь весельчака от следующей передряги?       – Весельчака? – Хидеёси поднял бровь, но его взгляд был мягким. Искренним.       Кеншин покраснел и посмотрел в сторону.       – Оро, ну, так сей недостойный называет про себя Макото-сана, вот что.       – Мне нравится. А меня?       – Ах, эм… ну… Оро! – Кеншин начал заикаться, спрятав глаза за длинной челкой. – Надежным.       – Понятно. Ну, если Макото весельчак, а я надежный, то ты определенно странный, – фыркнул Хидеёси, и его ки потеплела. А затем он выпрямился и повернулся, показывая рукой в сторону двери.       Кеншин понял намек и последовал за ним.       Коридоры второго этажа гостиницы были пусты, но он ощущал несколько присутствий в дальнем конце, в приватных помещениях. Свет масляных ламп пробивался сквозь рисовую бумагу, слабые голоса доносились издалека, приглушенные расстоянием. Казалось, в гостинице было больше людей, чем было самураев на вечеринке в общей комнате.       Хотя возможно, некоторые просто устали и предпочли отдохнуть наверху. Неплохая идея, учитывая, что вечеринка становилась все более шумной.       Когда они спустились вниз, Кеншин понял, что его предположения оправдались – они опоздали, потому что способность Макото находить неприятности превзошла самые смелые ожидания. Так или иначе, пока он и Хидеёси отсутствовали, веселая вечеринка переросла в пьяную драку.       На самом деле это было удивительное зрелище. Все в комнате были заняты тем, что хватали, били, таскали всякого, кто попадался под руку, крича и хохоча в безумной эйфории. По крайней мере, никого не убили. Кеншин был уверен, что никто не умер – несколько людей лежали на полу без сознания, но крови не было, и все конечности наличествовали.       Было до ужаса просто отсечь чью-нибудь конечность, если ненамеренно, то просто по случайности. К счастью, никто не обнажил меча.       Кеншин не мог не смотреть на всю эту вакханалию с легким недоверием.       Макото был в самой гуще этого беспорядка и дрался с кем-то подозрительно похожим на хозяина вечеринки, Танаку-сана. О, да – это был Танака. Он был на несколько фунтов тяжелее высокого худого Макото, но оба были пьяны под завязку, и казалось, что весельчак решил так просто не сдаваться, потому что орал что-то бессвязное и сыпал беспорядочными ударами.       Хидеёси усмехнулся Кеншину и бросился в драку, чтобы помочь другу. Кеншин же не имел ни малейшего представления, что ему делать.       Честно говоря, драка не выглядела опасной. Больше похоже на дружескую свалку.       Не думая, он шагнул в комнату. Что ему сделать, чтобы положить конец этому безумию? Все здесь были при оружии. Если он выхватит меч, то скорее всего только ухудшит ситуацию. И он не хотел угрожать им своей ки. Это было таким редким умением, что все сразу догадаются, что перед ними Баттосай.       Но что еще он может сделать? В нем всего пять футов и немногим больше девяноста фунтов. Его раздавят в этой драке.       Может, ему закричать? В этом шуме? С его-то голосом?       К счастью, похоже, что Хидеёси не была нужна его помощь.       Слабая ки вспыхнула справа от него, и Кеншин обернулся, только для того, чтобы увидеть, как в его голову летит бутылка саке. Он едва успел увернуться и попал в самую гущу, снова увернулся, чтобы избежать удара кулака, и людей, и предметов, летящих в него. Думать времени не было, он мог только реагировать, опираясь на глубоко укоренившиеся рефлексы, оберегающие его от повреждений.       Это было почти… весело?       Конечно, риск получить травму был, но гораздо меньший, чем в сражении на мечах. Так что он уклонялся, подпрыгивал, крутился, танцевал, пытаясь пробиться к Хидеёси и Макото. Они оба были в самом сердце этого беспорядка, и, казалось, получали удовольствие, во всяком случае, их веселые ухмылки как раз об этом говорили. Весельчак был весь растрепан, из разбитой губы текла кровь, правый глаз заплыл. Однако его это, кажется, не останавливало…       – О, милашка! Ты здесь! – весело крикнул Макото.       – Мы должны выйти отсюда, вот что! – крикнул Кеншин в ответ, уворачиваясь от очередного кулака.       Макото, этот наглый идиот, просто подмигнул ему.       – Конечно-конечно, если сможем справиться с этим.       – Меньше слов, больше дела! – прорычал Хидеёси и отправил в нокаут еще одного самурая из Сацумы. – Давайте пробиваться к выходу. У вас все с собой?       – Да! – крикнул Кеншин. – Давайте уже!       Хидеёси ухмыльнулся и врезался в массу людей, как бык, расчищая путь для спотыкающегося Макото и Кеншина. Они уже почти достигли выхода, когда с лестницы раздался голос.       – Что, мать вашу, здесь происходит?! Вы, драчливые идиоты, прекратите! Я сказал прекратите!!       А затем вспыхнула волна ки – такой внезапно холодной, что даже самый духовно нечувствительный самурай мог это ощутить. Эффект был резким.       – Вот дерьмо!       – Блядь!       – Это Сакамото!       Все замерли – сацумцы, Кеншин, Хидеёси и Макото – все в комнате остановились где были и уставились на него.       Человек, выпустивший свою ки, был Сакамото Рёма – один из самых влиятельных людей в столице. Тот самый человек, при чьем посредничестве велись переговоры между Чоушуу и Сацумой. Его лицо покраснело, он тяжело дышал, его ки вспыхивала более интенсивно, чем все, с чем Кеншин сталкивался с тех пор, как покинул гору и Хико.       Затем Сакамото глубоко, немного нервно, вздохнул.       – Я не хочу знать, что вы делали. Правда не хочу. Но когда я уйду, эта драка – она закончена. Всем понятно?       Мужчины смотрели на него в ошеломлении. Секунда проходила за секундой, молчание затягивалось… и люди медленно выпрямлялись, расслаблялись, отпускали импровизированное оружие: подушки, бутылки из-под саке, даже ширму, которую схватил один парень. Те немногие, кто еще держал своих противников в захвате, тоже их отпустили. Никто не сказал ничего, но неловкость повисла в воздухе.       Сакамото-сан обладал достаточной властью среди кланов, которые боролись с повстанцами, так что неподчинение его прямой команде грозило позором не только непосредственным исполнителям, но и клану в целом. И что еще хуже, здесь все это знали.       – Хорошо. Теперь мне нужен человек, который сопроводит меня на квартиру, – громко объявил Сакамото-сан и пробежался взглядом по толпе.       Мужчины шарахались от его взгляда, стыдясь своего плачевного положения: лица у большинства были разбиты, одежда в беспорядке, промокшая от пота, грязи и саке…       Кеншин тоже смотрел в сторону, но по другой причине.       – Химура-сан? Что, черт побери, люди Чоушуу здесь делают?       Кеншин застонал и поднял голову.       Люди вокруг смотрели на него так, словно увидели призрака, и самые быстрые уже отступали, освобождая ему место.       – Ах, ну... – Кеншин сжался. – Сей недостойный…       – Независимо от того, что вы тут делали, – решительно продолжал Сакамото-сан. – В любом случае, вы как раз кстати. Вы выглядите достаточно трезвым. Держу пари, ни один из этих не способен к работе. И, полагаю, Кидо-сан не будет возражать, если я одолжу его меч на короткое время, не так ли?       – Оро… ну, нет. Нет, не будет, – ответил Кеншин, заикаясь.       Вокруг него зашептались.       – Химура?       – Чоушуу?       – Красные волосы?       – Вот черт, это же Баттосай!       Внутри все скрутилось от ужаса, и Кеншин повернулся к Хидеёси. Высокий юноша неловко пожал плечами, что само по себе послужило ответом.       Они оба знали, что Кеншин не мог отказаться от приказа. Даже если он сейчас был не в своей лучшей форме, он был в лучшей форме, чем любой из присутствовавших, а Сакамото-сан был слишком важным человеком, чтобы ходить без сопровождения. В конце концов, Сакамото-сан был одним из самых разыскиваемых Бакуфу людей, несмотря на то, что боевые действия сейчас прекратились.       Так что Кеншин стиснул зубы, сунул руку в рукав, выудил из него шнурок и распустил свои длинные волосы из пучка. Привычными движениями он убрал челку с лица, собрал волосы в обычный высокий хвост. Не оглядываясь, он поправил свои мечи на поясе и подошел к двери.       Никогда не знаешь, когда позовет долг, а он был верен делу.       Сакамото-сан почтительно кивнул ему, окинул оценивающим взглядом толпу и последовал вслед за Кеншином в ночь.       К счастью, укрытие Сакамото-сана было не слишком далеко, всего в нескольких милях от гостиницы, где находились повстанцы из Сацумы, в районе Каварамачи. По всей видимости, он остановился у продавца сои Омийя. Не самое лучшее место, но достаточно неприметное, чтобы Бакуфу не стало его там искать. Все, за кем Бакуфу охотилось, были вынуждены прятаться в подобных местах до тех пор, пока опасность не минует. Эти места были тайной, известной лишь избранным.       Друг по имени Накаока-сан ждал Сакамото-сана на складе.       – Какое счастье, что я встретил вас Химура-сан, – улыбнулся Сакамото-сан Кеншину. – Кажется, большинство моих друзей из Сацумы было слегка навеселе.       – Это не проблема, вот что.       Честно говоря, казалось, что Сакамото-сан сам был навеселе, если учесть покашливание, которое он издавал все то время, которое они шли. Неудивительно, впрочем, учитывая то напряжение, под которым он находился. Кацура последнее время тоже имел потрепанный вид.       – Ну, в любом случае, спасибо. Я ценю вашу помощь, – сказал Сакамото-сан. – Несмотря на то, что сёгун ушел в отставку, революция далека от завершения. Эта зима будет трудной для нас, и, боюсь, конфликт без крови не разрешить, несмотря на все наши усилия. Но я не буду задерживать вас больше.       Признавая это, Кеншин кивнул и повернулся, чтобы уйти, но бросил последний взгляд через левое плечо. Сакамото-сан последовал за своим другом на склад. Кеншин вздохнул и ушел.       То, что сказал Сакамото-сан, было правдой. Независимо от того, на что надеялись и он, и многие другие, формальная отставка сёгуна еще ничего не определяла. Токугава все еще были в силе, с людьми, которые прислушивались к ним, и многочисленными сторонниками.       А повстанцы… они все еще были повстанцами, а не лидерами нового мира.       На следующее утро, в пятнадцатый день десятого месяца, Кеншин проснулся поздно, с больной головой и усталостью, давящей на плечи. Словно ему вовсе не удалось поспать. Хуже того, его желудок восставал при одной мысли о том, чтобы подняться и куда-то двигаться. Он же не сильно напился, не так ли? Однако он ощущал знакомые симптомы похмелья, такие как неустойчивость и дикая жажда.       Прошлой ночью он вернулся в гостиницу незадолго до рассвета, и нашел Макото и Хидеёси в холле. Оба были побитыми, пьяными, дремали сидя, но ждали его. Это было так приятно.       Но теперь Кеншин жалел, что пошел на вечеринку. И почему он пошел туда, спрашивается? О, ну да, конечно – потому что никто не дал ему возможности отказаться.       Он должен был просто сказать нет. На самом деле должен был. Все лучше, чем сейчас страдать.       Хороший завтрак и теплый чай облегчили состояние его желудка, хотя ему и пришлось себя заставлять есть. Он сидел и смотрел прямо перед собой, стараясь сосредоточиться на еде.       – Доброе утро… – пробормотал Макото и зевнул. – Милашка…       Кеншин поднял голову, сонно моргая.       Лицо Макото было ужасно. Вся правая сторона распухла и была покрыта фиолетовыми синяками, а его разбитая губа смотрелась несколько отталкивающе. Ладно, весельчак проснулся, а где же его вторая половина?       А, вот.       Хидеёси с грохотом спустился по лестнице, нетвердым шагом направляясь к ним. Молча упал рядом с такой силой, что закачались чашки. Люди смотрели на них, даже не потрудившись скрыть интерес. Кеншин их не винил. Он, Макото и Хидеёси были сегодня весьма занятной троицей. К счастью, даже весельчак был слишком уставшим, чтобы вести разговоры в такое утро.       Маленькое благо.       Кеншин дремал и во время, и после завтрака, не слишком много внимания уделяя окружающим, когда у дверей раздался шум. А затем… о, черт, что Накамура делает здесь так рано утром? Тот шел прямо к Кеншину, широко улыбаясь, словно выиграл что-то.       – Химура! – крикнул он.       Кеншин прикрыл рукой ухо с той стороны, с негодованием поглядев на Накамуру. Серьезно, что за проблемы у этого человека? Но у него осталось еще достаточно чувства вежливости, так что он выпрямился, сел как следует и встретился с ухмылкой своего начальника.       – Есть вызов для вас, Химура, – громко объявил Накамура для всех присутствующих в комнате. – Кидо, Сайго и остальные члены руководства Ишин Шиши хотят услышать ваш рассказ о прошлой ночи.       Кеншин моргнул.       – Оро?       – Это еще зачем? – потребовал Макото, сидящий слева от Кеншина. – Мы ничего плохого не сделали! Просто чуть-чуть подрались с несколькими парнями из Сацумы. Никто даже не пострадал!       – Никто даже не пострадал, – насмешливо передразнил Накамура, а затем усмехнулся Кеншину. – Никто… за исключением Сакамото Рёма-сана. Прошлой ночью он был убит. И угадайте, что? По словам Сайго-сана, последним, кто видел его живым, были вы, Химура-сан.