Приевшаяся история

Маленький бревенчатый сруб на заднем дворе резко контрастировал со строгим европейским домом. Устройство бани было не единственной гигиенической возможностью. Я купался здесь, смывая грязь и усталость, упираясь ладонями в гладкость отполированного натурального камня мозаики на стене, изображающей диковинную птицу Сирин. И в мраморной ванне тонул не раз, чтобы собрать мысли в кучу. Баня была обиталищем банника. За ее стенами творилась непостижимая частная жизнь существа, трудящегося на благо этой семьи много столетий. Я толкнул низенькую, еле достающую мне до плеча, дверцу и вошел в помещеньице баньки. Тело окутали жара и влага. С носа немедленно упало несколько капель. Потолок и стены были закопчены до состояния антрацита. По центру стоял кубик печи над открытой топкой которого, на решетке лежала груда раскаленных камней. Баню наполняло благоухание заботливо подобранных трав, развешенных под потолком. В тусклом свете глубокие тени обостряли образы, делали их гротескными. Антонин лежал на лавке, подперев кулаком подбородок и смотрел в упор, не мигая. Выражение его лица было бесстрастным. Немного угнетающую тишину заполняло потрескивание дров в печи. Митрофан появился из пустоты. Окинул взглядом свои владения и, найдя всех на нужных местах, пошевелил веники в деревянной шайке. Он плеснул на камни ароматного вара и сделал влажный жар почти невыносимым. Сквозь кровь, стучащую в висках, и вату в ушах долетел голос: — Пять веков служу семье, а первый раз вижу человека, настолько ненавидящего себя! Борода доставала человечку до колен, а по бокам хлестал кудлатый собачий хвост. Раньше его точно не было, что говорило о старости и увядании банника. Он мало-помалу переходил в собачью форму. Доживет собачий век и погаснет. Антонин рассмеялся, а банник накинулся на Долохова с таким пристрастием, что страшно стало за его здоровье! — Ржать ты горазд, сивый мерин! Друг твой, — голос звучал удивительно громко и отчетливо, — сорока годков не достигнув, уразумел, что вся сила в бабе да в чадах. А ты?! Батеньки твоего прадед в шестнадцать годков имел двух жен с ними троих сыновей, а бастардов такое количество, что вся деревня была на одно лицо. Он, как заводила банного процесса, сам отошел, оставив хозяина вполне живого и довольного, а сам приблизился ко мне угрожающе, заставив напрячься. Но веники только скользнули над кожей, разгоняя жар. Голос старого Митрофана зазвучал прямо в голове: — Странный ты, господин Снейп… Столько раз умирал. Такие прочные корни! Вот и будь землей: стоит, ничего о себе не знает и не боится ничего. Но если надо, будь и ветром. Ветер не разобьется о скалу, а обогнет ее. Вода протечет насквозь. — А огонь? — поддержал я общую направленность разговора, из которого следовало вынести философский смысл. — Твой огонь выжег тебя до тла. Достаточно! Ветер уже принес семена. Посади в землю, полей и жди. — Люблю я твои сказки! — признался, не особо надеясь на продолжение. — Спится под них так сладко. — Так слушай да спи. Жила-была в далекой стране царевна… Очнувшись, почувствовал сильную скованность. Паниковать я не привык. И повода не случилось. Румяная, с мокрыми, сосульками свисающими волосами Марийка левитировала меня, спеленав большой простыней. Немного интересно было, что за наставления она успела получить во время омовения. Но адресованы они были не мне, и только если она вздумает делиться… Между нами и так почти не было ментальных и энергетических преград. Но, как бы приятно она ни пахла свежестью, травами, легкой кислинкой здоровой женской сферы, пристроившись под боком, странная истома все не отпускала. Хотелось извиниться за свою несостоятельность и странную усталость. Получить-то желалось обратный эффект. Она рассеяла мысли завораживающим тягучим поцелуем. Навалилась, пристраивая руку и ногу. Мгновенно дыхание синхронизировалось. Сердце начало биться чуть скорее, но не вызывая дискомфорта. Марийка звучно зевнула и невербально потушила свет. На завтрак, перед которым мы успели, не сговариваясь, нагулять зверский аппетит, подали краеугольный камень утренней трапезы — аскетичную овсянку, а к ней развратные, медом и маслом истекающие, толстые, ноздреватые блинцы. Кофе и чай благоухали, в сметане ложка стояла. Домовиха Глаша супруга Фоки знала свое дело. Отдыхать, есть, предаваться праздному безделью в этом доме было одно удовольствие. В гостях у Люциуса легче было строить стратегические планы. Сама атмосфера того дома располагала. А у себя… Ну, что у себя?.. Теперь и у меня было хорошо. Чистый лист, который надобно было заполнить новым содержанием, и быть оно могло любым. Я собирался поселить в его стенах атмосферу любви! Министерская сова принесла свиток и сверток. В документе было официально заверенное противоположной стороной подтверждение. А под упаковочной бумагой с министерским штампом и подробным пояснением правил пользования — порт. В данном случае им выступал красивый портсигар. Я не курю, но носить его с собой было во сто крат сподручней, чем дырявый башмак, пустую бутылку или, того и гляди, старую автомобильную покрышку. В выборе предмета проскальзывало уважение. Небось, инициатива прежде проволокла свою кровоточащую тушку по всем инстанциям и наткнулась на Поттера в мракоборческом отряде. Он и поспособствовал. Напутствий не последовало. Мы, не прощаясь, активировали портал и очутились в довольно людной туристической части великолепного Будапешта. Марийка повела меня за собой к уютному зданьицу Министерства магии, где мы подверглись всестороннему сканированию обычными способами. Цели свои назвали туристическими. Проведенная прежде артиллерийская подготовка памяти помогала выставить нас достаточно ограниченными, бесполезными, но и безвредными индивидами. С чем мы и были отпущены на все четыре стороны. Возлюбленная вновь на миг стала затравленной Вороной. В круглых, выпученных от напряжения глазах существовал только страх. На улице ее пришлось немного встряхнуть. Не думаю, что она всерьез могла опасаться судебного преследования, если его избежали такие доказанные преступники, как Малфой, Долохов, Макнейр и масса других. Если даже мой (несовершеннолетний на тот момент) крестник умудрился приобрести статусное клеймо. Ее ноги на миг подогнулись. Но паралич воли был временным. Она удобно висела на моей шее, а я придерживал ее крепко поперек спины, дожидаясь адекватности. Как никогда сейчас я нуждался в быстро соображающем и действующем соратнике, заинтересованном и, насколько это возможно, цельном в помыслах. Вес растворился, а осанка вернулась. — Так, давай договоримся, — предложил чуть более зловеще, чем предполагал по началу. — Северус, я следую за тобой, что бы ты ни сделал! — нечто подобное слетало с моих уст совсем недавно. — Дабы не угрызаться совестью за поспешность выводов, я собираюсь прежде глянуть, с кем нам придется иметь дело. Есть множество способов потянуть время, втереться в доверие. В конце концов, твой отчим получает то, что, по всей видимости, искал, — мое появление. А шаги, предпринятые вследствие холодного расчета, потом не тяготят. Я гарантирую тебе, что убивающее проклятие не придется применить ни тебе, ни мне. Она не стала расспрашивать. Предупредительно боялась стать слабым звеном, брешью в стройном плане. Марийка оглянулась, будто ища некие ориентиры, всплеснула руками и эмоционально провозгласила: — Эх, ты только глянь, какая красота! Видишь, это — первый мост из восьми великолепных мостов через Дунай. А это — сам Дунай! Чувствуешь его величие?! — М-м… Ага… Какой-то он только не голубой, а серо-мутно-зеленый, — отвечал, перегнувшись через парапет набережной. — Сейчас я покажу тебе голубой Дунай! Марийка прижалась к спине, крепко охватывая руками, но нас не успело утянуть в поток трансгрессии. Только внутренности неприятно подвело к кадыку. Она передумала. Развернула меня словно марионетку и затолкала игриво перед собой, указывая направление, к конгломерату домов. Действительно, опрометчиво было бы трансгрессировать при свидетелях. Мы были не в благословенной стране, где проживают одни лишь волшебники. Трансгрессировав, мы очутились в чудесном месте. Значительно более узкая здесь река крутой петлей огибала коническую невысокую горку на одной стороне; на другой, более пологой, располагался крошечный городок. На некотором отдалении от него стоял маленький замок. Все вокруг казалось игрушечным. Надо отдать должное, обещание Марийка выполнила. Здесь река, текущая по каменному серо-голубому руслу, отражающая чистое высокое небо и не загаженная цивилизацией, была того непередаваемого цвета, который без зазрения совести можно было величать Голубым. К замку мы отправились пешком, сопровождаемые упоительным запахом цветущей сирени, сводящим с ума. Мысли были легки и воздушны, как цветущие вишни и яблони, стоявшие белыми облаками. Запретный лес показался погруженным в глубокий сон по сравнению с этим буйством весны. Каждой клеточкой тела я ощущал подтверждение правильности выбранного времени. Невозможно было унывать, когда солнце разливается под ногами реками одуванчиков. Дорога вела немного в горку, припекало. Наконец, перед нами выскочила, как черт из табакерки, традиционная табличка, запрещающая проход к руинам. Вот как, значит, магглам виделся этот замок — небольшой серый кубик под черепичной крышей с одной квадратной башенкой, на зубцы которой аисты пристроили огромное гнездо. Сам по себе подобный знак говорил скорее о хорошей энергетике места. Показалось, что мы вообще могли обмануться. — Постой, — я посмотрел как можно серьезней. — Мне надо кое-что проверить. Слова с делом у меня не расходились. Я наскоро пробежался по ступенькам памяти, заглядывая за углы и закоулки, распахивая образовавшиеся ширмы и двери. Листал ее, словно каталог. Она не могла мне врать! Никакого замаскированного слоя, припорошенной наносными фактами подложки. Мадьярка помнила то, что помнила, а не то, что хотела. Она сама раскрывалась при каждом прикосновении, стараясь не замечать боли от столь быстрого и всеобъемлющего прочтения. Только цеплялась за руки, оставляя синяки. Не покидая дебрей памяти, я отвлекся на странный звук, похожий на шумное прихлебывание горячего. До сознания дошло, что я натворил и насколько она мне доверяла. А ведь, казалось, наивно: я перестал ее калечить некоторое время назад. Нет, нехорошее это было место! Яркие, полные струйки крови стекали из носа, Марийка стоически подбирала их, втягивая и слизывая с губ. — Что? Что там было? Опять что-то спрятано? — она благодарно улыбнулась помощи в остановке кровотечения. — Чувствую себя отвратительным параноиком, садистом! Мне нет названия, кроме, может быть, того самого «верного». — И хорошо, — внезапно заключила она, — не придется ломать комедию. Что ни делается, все к лучшему. Идем. Подобравшись к самому дому, я применил чары обнаружения живого. Внутри оказался один человек. Немудрено: в какой-то момент, принявшие темную сторону даже в социуме остаются одиноки. А потом теряют и друзей, и почитателей, призывая их лишь в случае надобности. Причины искать общества становятся все бесчеловечней. Пропадают навыки нормального общения. Окружающим причиняются только моральные и физические страдания. Марийка открыла узкие и высокие двустворчатые двери. Наши шаги гулко раздавались по каменным плитам. Никто не спешил навстречу. Но она вела себя уверенно. Мы оказались под самой крышей. В крошечной комнатке с бойницей окна сидел сгорбленный старец. Он смотрел в одну точку и не спешил реагировать на наше появление. Если бы я некоторое время не наблюдал в памяти любимой этого человека, то ни за что не узнал бы. — Отец, что с тобой? — ни одна нота не дрогнула, плакать она не собиралась. — Кто здесь? Подойди к свету! — попросил волшебник, близоруко щурясь. По выражению его лица невозможно было понять, разглядел ли он гостью, что за чувства при этом возникли. Плачевная картинка… — Я вернулась, отец, и я сделала то, о чем ты просил. Я привела его. Мы готовы выслушать тебя. Ради чего все затевалось? — Теперь не знаю! — обрезал сурово мужчина. — Как видишь, я один. Я всегда был один… Никто так и не приблизился ко мне. Кажется, я где-то ошибся? Он не казался таким уж уверенным в себе. Но и у нас не возникло безоговорочной уверенности в его безвредности. Морщины на челе безвременно постаревшего человека немного разошлись. Он казался почти безмятежным, говоря страшные слова: — Вот если бы я мог взять немного твоих сил, дитя. Я бы вернул себе потерянное, а то мне и впрямь не о чем разговаривать с приведенным тобой уважаемым магом. Он был отвратителен, извиваясь и юля, словно почувствовал свежую кровь. Мы играли с огнем. Беседа неумолимо скатывалась в русло мракобесия. Слова душили отзвуками былого. Марийка бесстрашно подошла вплотную, заставив и меня сократить расстояние. Возможности для маневра таяли, как снег под полуденным солнцем. Бесстрашная воительница обняла бывшего человека. А мне становилась понятна суть его изменений. Не все крестражи одинаково полезны. Как и не все несчастные лишенцы обладают достаточной силой выдержать собственные калечащие эксперименты. Волдеморт в этом плане был непревзойденно силен. Мадьярского волшебника опрометчивый шаг убивал, погружая при жизни в непроницаемую тьму. А раз речь шла о душе, то и средства у меня имелись. Ловкие пальцы женщины сверкнули тонкой серебристой лентой веревочки, сплетенной из шерсти единорога. Она накинула петлю на шею, а обняв, резко воссоединила руки обессилившего мага за спиной и несколько раз обернула, затянув замысловатый узел. Выучка никуда не делась. Чуть раньше в бесконечных беседах было оговорено, что невербальной магии она обучилась именно у отчима, который привил ей навык прижимать щепоть ко лбу. Оба они не умели иначе. Мы нейтрализовали таким образом магические способности, рискуя только получить плевок в лицо или слепой выброс, на который всегда можно отреагировать щитом. — Успокойтесь, не пытайтесь сопротивляться. Мы не причиним вам вреда. Я старался говорить как можно убедительней, поднося флакон с зельем к его рту. В своих детищах я уверен. Пусть никогда не проводил экспериментов, предшествующих представлению широким массам и патентованию. Хватило нескольких капель для начала представления. Ужасно! Я ожидал. У этого человека был обрывок души. А предназначалось мое зелье для врачевания целых душ. Действие состава оказалось губительно и негативно. Муки, отражающиеся на телесной оболочке, были непревзойденными. Секунд через тридцать он упал замертво. Оставалось только найти и уничтожить крестраж обычным способом. Как раз на этом месте начиналась прореха в сюжете. Никаких лет предварительного сбора информации. Марийка клялась, что понятия не имеет вообще, создавался ли обломок. В аскетичной обстановке присутствовали стол, стул, а на нем тарелка с остатками трапезы, по виду недельной давности, и пустой стакан. Беглое сканирование показало полное спокойствие энергетического фона совершенно немагических предметов. Мы переглянулись. В комнатке появился не менее усохший без должной подпитки домовик. Он рухнул на тело хозяина, лишенного жизни, и завопил. Собственно, эльф — отдельное, самостоятельное существо. Лишь их менталитет и некоторые немного мерзкие способы нашего сотрудничества заставляли этих тварей испытывать такую привязанность. — О-о-о… — вопил эльф. — О, хозяин! Это пламя внутри, его не погасить. Признаться, мы двинуться не могли, чтобы предотвратить ритуальное самоубийство эльфа. Существо бережно размотало веревочку и повесилось на спинке стула, достаточно высокой для осуществления деяния. — Он так и не смог расстаться по-настоящему с частью души, заключив ее в своего раба. — Это низко! — заключила мадьярка. Я не стал судить ее слова, только сказал сам, что думаю: — Это изначальная слабость. Как ты?.. — опомнился, будто ото сна. — А… — она махнула рукой. — Ты ведь предрекал, надо было только посмотреть. Это было не так сложно. — Тебе видней, — усугублять не собирался. Когда мы вышли и присели на склоне зеленеющего холма, не потрудившись убрать за собой, на ее щеках стали видны дорожки слез. Крупные капли продолжали сами собой нарастать на ресницах и скатываться в тишине. Ворона гордо вздернула клюв, глянув искоса, не пытаясь привлечь меня для успокоения. Но и я не нуждался в приглашении. Ага! Не на того нарвалась! Я прижал ее, не давая дышать. Спрятал в себе, окутал и отгородил от самих грустных мыслей. Свобода. Она всегда чувствуется несколько болезненно. Другое дело, что я терплю любую боль.