try to make this winter feel like spring

Все границы смываются — Нура сходит с ума, давно уже, раненой птицей на скалы падает; на ключицах расцветает открытый космос; с Крисом — приятнее и совсем неправильно, ей почти подходит. Голоса в голове упорно твердят обратное, заставляя до крови вжимать короткие ногти в ладони и выдыхать раздражённое «Ева, я обещала Линн устроить с ней марафон фильмов, извини», пока упрямо печатает пальцами-ледышками «не нужно приезжать» в ответ. Так на иглу не подсаживаются, как она на его сообщения — голос Евы в динамике оставляет холодную испарину вдоль позвоночника, вскрывает грудную клетку, ломая рёбра; Нура чувствует себя выпотрошенной и брошенной под грязным уличным фонарем в лучших традициях Джека-потрошителя. Сказать, что выходные в загородном доме — идея просто отвратительная («я не знаю, что могу натворить, Ева», — не произнесенное, крутящееся в голове), Нура так и не решается. Правда, черт возьми, никогда не была её сильной стороной (зато умение отрицать и склонность к самообману — да). И они срываются на ближайших же выходных прочь из Осло, кто-то знакомо-незнакомый ведет машину, давя на газ и выжимая все сто восемьдесят, Вильде беспечно щебечет прямо в ухо; Нуре тошно. — Будет Крис с друзьями, — улавливает среди тысячи несвязанных слов, тут же замирая. «Крис с друзьями» — почти что печать качества; посещение студенческих вечеринок ещё как играет роль в социальной жизни Ниссена. Саутр делает судорожный вдох, до белеющих костяшек сжимая ручку дверцы, да натянуто растягивает губы в улыбке: «кажется, теперь я понимаю, почему ты так настаивала на этой поездке. Будут же все, да?». Ей хочется раствориться от одного вида коттеджа, люминесцентный свет больно бьет по глазам. Раздражение раскаленным металлом наполняет вены, выжигая все изнутри. Её «двигаться дальше» хрипло смеется с соседнего дивана и увлечённо что-то рассказывает, активно жестикулируя и невольно посматривая в её сторону; ему девятнадцать, сокурсник Криса, и Вильде беззвучно нашептывает одними губами «ну же, ты ему нравишься» с противоположного конца комнаты в течение всего вечера, удерживаемая на месте только замораживающим взглядом Саутр. Благими намерениями, как говорится, и прочая ерунда, Нуре бы хотя бы попытаться выглядеть чуть заинтересованной; Крис где-то рядом, разговаривает с как-её-там (она не запомнила, априори смысла не имеет) и изредка подмигивает Мун, успешно делая вид, что её самой не существует. Это правильно, только щеки болят от кислотных улыбок, разъедающих все вокруг и её саму заодно; ей бы давно пора отвыкнуть, далеко все зашло; честно слово, она же совсем не глупая, выбирать путь в никуда во второй раз не станет. Нура только крепче сжимает пластиковый стакан в руке, к содержимому которого так и не притронулась, и устало-обреченно наблюдает за Евой, продолжающей вливать в себя алкоголь с поразительным энтузиазмом. Ссылается на головную боль и поднимается наверх, вот только Крис толкает ее к стене до того, как она успевает найти пустую комнату, до боли вдалбливая запястья в свои. — Знаешь, прятаться в одиночестве на втором этаже в доме, полном пьяных людей, — не лучшая идея, вот только я тебе не Вильям, чтобы смотреть, чтобы тебя не выебали в незнакомой компании, лучше найди одну из своих подружек. Она дёргается, пытаясь отстраниться; «я тебе не Вильям» горько-знакомо с легкостью разрывает воздух вокруг них, шрапнелью врывается в грудную клетку. Крис повторяет это снова и снова, убеждая в этом себя, её — Нура не знает, ей все равно. Шистад губами скользит по шее, зарывается носом в волосы, крепче цепляется за бледные запястья, оставляя на них галактики. Пальцы в светлых волосах путаются, часть помады на языке остается, сбитое дыхание кипятком по коже (господи, дай ей сил). — Я не могу так, — заявляет искренностью пустой, никому не нужной, — я не могу так, Крис. Выдыхает, заламывая пальцы, пытаясь вернуть на круги своя — не стоит, Ева не переживет, и закрывает глаза, как молитву шепча: — Ева внизу. Совесть заживо жрёт голодным зверем, раздирает на куски. — А мы с тобой здесь, — пожимает плечами и прислоняется к её лбу, — ничего сложного, зимняя, — дурацкое прозвище, звучащее слишком интимно в лестничной полутьме, ядом бьет изнутри. Это тупик, беспросветный и сбивающий с толку, вырывающий землю из-под ног и заставляющий задыхаться. Нура отшатывается, скидывает с себя его руки, пятится к лестнице, в спасительную толпу людей (главное — дальше от него, от того, что они могут сделать, от себя самой). — Хватит, — контрольным в голову. У неё внутри горят костры погребальные, сжигающие чувства, которых нет. Он же ей совсем не нужен. Просто не. (нужен).