Мысли о создании персонажей

В этой части статьи мне хотелось бы поговорить исключительно о тех случаях, когда личная жизнь персонажей не является двигателем сюжета. То есть главным образом о джене и о второплановых любовных/семейных отношениях в других направленностях. Если рассуждать предельно практично, зачем придумывать своему персонажу отношения, не играющие заметной роли в сюжете? Затем, что это, во-первых, один из самых эффективных способов вызвать у читателя нужное отношение к персонажу. (Некоторые, правда, злоупотребляют этим способом, искренне считая, что злодейка не злодейка, если не сделать её вдобавок шлюхой, а злодей не злодей, если кого-нибудь не изнасилует. Обратной стороной всё того же злоупотребления являются бесчисленные на Фикбуке ванильные насильники, заботящиеся о том, чтобы доставить жертве наслаждение, и уже этим добивающиеся симпатий невзыскательных читателей). Но не будем больше о злоупотреблениях. Останемся в рамках здравого смысла. Допустим, наш персонаж – начальник концлагеря и, как в «Списке Шиндлера», любит пострелять с балкона по узникам. И тут мы показываем его с любовницей, с которой он нежен, ласков и никогда слова грубого не скажет… Эффект? Подобный контраст с высокой долей вероятности убедит читателя не в том, что «в нём тоже есть что-то человеческое», а в том, что персонаж заслуживает омерзения. Если кто-то ласково гладит кошку, устраивает романтичный ужин с возлюбленной, весело проводит время с семьёй на пикнике и т.д., это подаёт сигнал: у персонажа спокойная совесть. Совесть бывает спокойна в двух случаях: 1) человек искренне верит, что живёт правильно; 2) совесть перестала выполнять свои функции. Итак, простой обыватель или рядовой солдат армии зла, когда гладит кошку, намекает читателю, что он тоже человек. Упомянутый начальник концлагеря в такой же ситуации намекает читателю, что он чудовище. И что, нет никакой надежды, совсем нельзя показать в нём «что-то человеческое» и вызвать сочувствие?! Я думаю, можно. Но обычной обывательской «хорошести» с ближними здесь недостаточно, нужно что-то более мощное. Я вижу для него два решения, лежащих в плоскости личной жизни: 1) рискнуть жизнью за любимого человека; 2) проявить мудрость и великий такт, когда в семье серьёзная проблема. Ведь ни то, ни другое не совместимо с абсолютным эгоизмом. Вызвать антипатию, пожалуй, всегда проще. Окончательным подлецом и негодяем в глазах читателя ваш персонаж станет, если поведёт себя непорядочно по отношению к любящему его человеку (не в смысле изменит – к этому все как-то толерантны, а в смысле подставит, использует и бросит, выставит на посмешище и т.п.). Дурно пахнущий осадок от этого поступка не растворить, наверное, даже спасением мира. Личная жизнь может также, прямо не участвуя в сюжете, раскрывать мотивы значимых для сюжета поступков. Рассмотрим в общих чертах пару ситуаций: -1- На протяжении повествования мы часто видим персонажа на работе, и он неизменно исполнителен, внешне спокоен, бесстрастен. Но в очередном эпизоде мы узнаём, что, возвращаясь домой, он всегда начинает орать матом на жену, бить детей и т. д. О чём это говорит? О том, что перед нами изверг, который ни во что не ставит своих близких? Вовсе нет. Перед нами, скорее всего, слабый человек, который на работе до смерти боится – или мучится, понимая, что делает что-то не то и из этого выйдет нечто ужасное… а дома, где бояться некого, он фактически уходит в истерику. Это само по себе даёт психологическое обоснование для 1) самоубийства персонажа (если оно нужно по сюжету), 2) перехода персонажа на другую сторону (как только отпадут обстоятельства, удерживающие его, по сути, в рабстве), 3) любого рода эксцесса исполнителя. -2- Персонаж внешне спокоен, бесстрастен и исполнителен на работе, а дома показан замкнутым, избегающим общения. Картина, казалось бы, противоположная. Но свидетельствует она всё о том же: персонаж глубоко сомневается в том, что делает в жизни, или его гнетёт страх. Просто это сильный персонаж, который бережёт счастливое неведение близких. И это, кстати, тоже прекрасно подготовит переход на другую сторону или акт неповиновения – но только выбор должен выглядеть осмысленным и взвешенным. Самоубиться такой товарищ тоже может, и даже легко себе представить: запертый кабинет, выстрел в висок… Один красноречивый эпизод из семейной жизни персонажа может избавить от необходимости разъяснять его мотивы в диалогах и внутренних монологах. Ведь такие диалоги/монологи смотрятся искусственно, если герой не болтлив, а в его голову читателю ну никак не залезть… В книге «Джейн Эйр» есть такой персонаж – мистер Брокльхёрст, священник и начальник благотворительной школы, где учится главная героиня. Он изначально дан весьма неприятным человеком, который делает жизнь девчонок невыносимой и заявляет, что, усмиряя плоть, спасает их души. Фанатик, искренне следующий своим убеждениям, или лицемер? Однозначный ответ мы получаем в эпизоде с молчаливым участием его семьи (больше ни для чего в книге не нужной): «— Сударыня, — продолжал он, — я служу владыке, царство которого не от мира сего. И моя миссия — умерщвлять в этих девушках вожделения плоти, научить их сохранять стыдливость и скромность, а не умащать свои волосы и рядиться в пышные одежды; каждая из этих молодых особ носит косы, и их, конечно, заплело тщеславие; всех их, повторяю я, нужно остричь… Вы только подумайте о том, сколько времени они теряют… Здесь мистера Брокльхёрста прервали: в комнату вошли гости, это были три дамы. Им следовало бы прийти несколько раньше и выслушать его проповедь об одежде, ибо они были пышно разряжены в бархат, шелк и меха. На двух молоденьких (красивые девушки лет шестнадцати-семнадцати) были входившие тогда в моду касторовые шляпки, украшенные страусовыми перьями, а из-под этих изящных головных уборов ниспадали на шею густые пряди тщательно завитых волос; пожилая дама куталась в дорогую бархатную шаль, обшитую горностаем, а на лбу у нее красовались фальшивые локоны. Это были барышни Брокльхёрст с матерью».