Встретиться вновь

Когда Наташе необходимо побыть наедине с собой, скрыться от чужих глаз или принять тяжелое решение, она летит, едет в Россию. Каждый раз, ступая на родную землю, женщина испытывает гремучую смесь чувств, от которых впору стреляться. Полувековые воспоминания теснятся перед ней, заливая своды разума кровью, болью и самыми искренними в ее жизни улыбками. Выходя из аэропорта, Наташа поправляет меховую шапку и оглядывается в поисках такси. Тучный мужчина не заставляет себя долго ждать, выскакивая из приземистой иномарки. Учтиво раскрывает дверь и рассыпается в комплиментах. Романова тонко улыбается и забирается в нутро автомобиля, пропахшее медовым ароматизатором и парами бензина. — Куда едем, красавица? — спрашивает водитель, глядя на женщину в зеркало заднего вида. Наташа просит отвезти ее на железнодорожный вокзал. Машина трогается резко, вызывая неприятные ощущения внутри. Романова усмехается, понимая, что успела избаловаться откалиброванной техникой ЩИТа. Глядя в окно автомобиля за проносящимися пейзажами родного города, Наташа отмечает изменения, произошедшие с ним с момента ее последнего визита. Увиденное заставляет ее верить в лучшее, но ненадолго. — Вокзал, — объявляет таксист, снижая скорость. За окном помпезное здание, отделяющее город от железнодорожных путей. Люди передвигаются разрозненной черной толпой. Зимой ее Родина становится похожа на черно-белый фильм. Романова заставляет себя отвлечься от вида за окном и расплачивается с водителем такси. Берет свою шапку, небольшую сумку и покидает теплое нутро машины. На вокзале шумно и гулко, пахнет пережаренными пирожками и газетами. Наташа еле заметно морщится и сверяет часы наручные с часами настенными. До ее поезда еще сорок минут. Романова оглядывается в поисках свободных мест, но не находит таковых. Подходит к окну с широким подоконником и смотрит на пути, на поезд до Екатеринбурга, на который заканчивается посадка, на людей, груженных словно вьючные животные и тощую собаку, ждущую неизвестно чего. Телефон в кармане напоминает о себе впервые за двое суток. Наташа удивленно вскидывает бровь, вчитываясь в сообщение Клинта. Стрелок возмущен тем, что она не сообщила о своем отъезде, и просит ее быть осторожней. Следом приходит еще одно сообщение: «Привези сало!» Наташа прыскает и убирает телефон в карман. Собака за окном переминается с ноги на ногу, где-то позади истошно ревет ребенок. Ее поезд подходит раньше на две минуты. Зал ожидания вскидывается на очередную монотонную фразу из динамиков, но большинство остаются сидеть на своих местах. Романова надеется, что путь до пункта назначения будет спокоен и тих. Берет сумку и проходит на перрон. Поезд монотонно стучит. С каждым стуком мыслей в голове становится все меньше, а сумерки за окном гуще. Купе Наташа делит с одиноким пожилым мужчиной в фуфайке. От старика пахнет дешевым табаком и собаками. Старик копошится в своей авоське, что-то ворча под нос, а потом с победоносным стуком водружает на стол пол палки колбасы и буханку хлеба. Следом появляется бутылка из-под водки, в которой плещется наливка насыщенно красного цвета. Наташа завороженно смотрит на блеск напитка. Сглатывает. — Скромно, но со вкусом, — глубокомысленно изрекает ее попутчик. — Угощайтесь, юная барышня. Романова тепло улыбается седовласому попутчику, скрывая за улыбкой смех. Она может быть его ровесницей, а то и старше. — Наташа, — представляется она, протягивая руку для приветствия. — Семен, — живо отзывается старик. Рукопожатие у Семена сухое и крепкое, а наливка слаще меда. — Хороший хлеб, — замечает Наташа после второго стакана. — Бабка моя пекла. Скверная баба, но готовит, как кудесница. — Скверная? — улыбается Романова. — Да, — Семен подхватывает со стола кусок колбасы. — С высшим образованием женщина, а ругается матом, как матрос в порту! Все время ворчит и глазу с меня не спускает. Словно я кому-то сдался в этом-то возрасте! К товарищу еле отпустила! А мы с ним между прочим вместе служили. Наташа тихо смеется, на время отставив наливку. Переводит взгляд в окно, за которым уже ничего не видно, но нутро сотрясается в забытом страхе, давая понять по какой земле они едут. Полигон «Красных комнат» где-то там. Стоит несмываемым пятном на военных картах, смотрит пустыми окнами в ожидании новых «Вдов» и «Солдат». Наташа закрывает шторку. Семен доливает наливку в ее стакан и хмурится. — Что не так? — спрашивает он проницательно. — Неприятные воспоминания, — на удивление честно отвечает Романова и улыбается. Ближе к полуночи Семен стягивает фуфайку, заботливо вещает на отполированный временем крючок. Просит разбудить его на рассвете. Наташа согласно кивает и забирается на верхнюю полку. В верхнем багажном отделении кто-то забыл потрепанное издание «Евгения Онегина». Романова раскрывает книгу на середине и погружается в чтение. Старик храпит с нижней полки так, что дрожит стекло. *** Семен с шуршанием потирает седую щетину, наблюдая за тем, как Наташа шнурует ботинки. — По тебе не скажешь, что ты из военных, — глубокомысленно изрекает он. Романова вздрагивает, понимая, что ненароком выдала себя манерой шнуровать обувь, но сразу же берет себя в руки. — Если бы, — усмехается она. — Просто боевиков пересмотрела в свое время. — М-м-м, — недоверчиво тянет Семен. Оглядывает Наташу с ног до головы, удовлетворительно кивает каким-то своим мыслям и от души желает ей всего хорошего. Романова улыбается искренне, совсем по девчачьи заправляя прядь рыжих волос за ухо, и отвечает тем же. Подхватывает свою небольшую сумку и покидает поезд под монотонный голос диктора и гул других пассажиров. На стоянке такси она подходит к первой же машине, называет адрес на окраине и располагается на заднем сидении. Таксист не скрывает своего восхищения и веско замечает, что она слишком выделяется среди прочих горожанок. Наташа пожимает плечами, делая вид, что не понимает о чем он. Родительский дом, в котором она когда-то была счастлива, больше походит на беззубого старика, покрытого морщинами и пигментными пятнами. Образ постройки режет сердце тупым ножом. Романова расплачивается и покидает машину, отказываясь от предложения водителя подождать ее. Провожает удаляющееся такси взглядом и идет в сторону объездной дороги, проходящей за домом. До места, куда она направляется, вопреки всем законам градостроительства, можно добраться пешком. Плотнее натягивая шапку в попытке укрыться от сырого пронизывающего ветра со снегом, Наташа идет по наезженной тяжелыми машинами колее и, как десятки раз до этого, надеется, что это последний раз. Надгробия родителей по советскому просты и непритязательны. Имена, даты. Романова упорно молчит, поджав губы. Ни слез, ни молитв. Достает из сумки горсть дешевой карамели и складывает небольшие, непозволительно яркие на белом снегу холмики из конфет. Она супер-шпионка с полувековым стажем, но ее колени подкашиваются, и Наташа неуклюже падает на землю, чувствуя, как грудную клетку вспарывают холодным ножом, но вместо крови из раны вытекают сомнения, страх и боль. Они стекают по пальцам и смешиваются со снегом, совершенно не меняя его окрас. На мгновение это удивляет Романову, затем вызывает горькую усмешку. Она приваливается на бок между могилами и закрывает глаза. Внутри разливается холодное озеро из облегчения и тоски. Холод все-таки заставляет Наташу пошевелиться. Она нехотя садится, а затем встает. Подхватывает сумку и бросает прощальный взгляд на надгробья. С губ слетает искреннее «спасибо». Стряхивая с сумки снег, Наташа еле заметно улыбается. *** Наташе пришлось применить все свое очарование и красноречие, чтобы убедить службы аэропорта пропустить в самолет сало и пять килограмм «Мишки косолапого». Убедившись, что багаж скрывается в конце конвейерной ленты, Романова переводит взгляд в окно, где набирает высоту самолет в неведомом ей направлении и затылком чувствует приближение кого-то крупного. — Сало? — произносит голос, от которого внутри что-то обрывается и летит в пропасть. Наташа резко оборачивается, не веря своим ушам. — Это я, — добавляет Джеймс, показывая пустые ладони. Наташа сглатывает и пытается вырвать себя из плена серых глаз Барнса. Проходит несколько неприлично долгих секунд. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Романова. Джеймс неопределенно ведет плечом, смотрит в окно, глубоко вдыхает. — У меня что-то вроде отпуска от реабилитации, — отвечает он наконец. — А тебе явно нужен кто-то, чтобы разделить груз на твоих плечах. — Прости, Джеймс, но тебя это не касается, — отрезает Наташа и поджимает губы. — Ты так считаешь? — в его голосе слышится усмешка. — Кто как не предатель родины, политический убийца с промытыми мозгами поймет тебя? И, — он делает паузу, чтобы заставить Наташу посмотреть себе в глаза. — Неужели ты думаешь, что я позволю тебе страдать в одиночестве? Наташа глубоко вдыхает, чувствуя ком в горле. — Ты не виновата в том, что произошло в Варшаве. — Я виновата в том, что произошло до нее, — бросает Романова и отворачивается. — Виновата в том, что все те люди из списка министра, брошенного мне в лицо, мертвы! — Ты делаешь все возможное, чтобы искупить это. Ты сама это понимаешь, — уверенно заявляет Джеймс и берет Наташу за плечи, разворачивая к себе лицом. — Тот список был предъявлен, чтобы манипулировать тобой, чтобы свести переговоры к конфликту. Наташа смотрит на носки своих сапог. Она понимает. Она на самом деле все понимает, но не может принять в полной мере. Устало, обреченно выдыхает и утыкается в плечо Барнса. От него пахнет свежим порошком и металлом. Улыбка сама собой появляется на губах, а руки рефлекторно обнимают широкий торс. Ей становится тепло и спокойно. На задворках сознания вспыхивает и исчезает мысль, что Джеймс обязательно понравился бы ее родителям. Они входят в самолет. Наташа занимает место у окна, Барнс опускается рядом. — Так почему в твоем багаже столько сала и конфет? — спрашивает Джеймс с веселой улыбкой. — Бартоны, — просто отвечает Романова и склоняет голову на плечо Барнса. Самолет медленно выезжает на взлетную полосу, Джеймс берет Наташу за руку здоровой рукой и переплетает пальцы.