Egesa

      Америка кивнул и возражать не стал. Он был максимально и предельно сосредоточен, поэтому надел наушники, связался с диспетчерской и приготовился к взлету. Дождавшись разрешения, он повернулся к Артуру и внимательно посмотрел на него — совсем не таким жизнерадостным взглядом, как обычно. Сейчас Америка выглядел более серьезно, и возможно, даже грустно.       — Арти, я разгонюсь быстро. Шасси уберу на 250 метрах, окей? И еще, — здесь Джонс внезапно протянул руку к Кёркленду, но тут же убрал, и уже отведя взгляд, продолжил, — не отрубись во время полета, — «иначе экипажу конец».       В первые секунды просьба поставила в тупик. Кёркленд даже и не понял сначала, с чего вдруг такое странное обращение.       — Принял. И с чего ты решил, что я собираюсь отрубиться? — наконец, переспросил Англия. В голосе слышались нотки недовольства.       Артур снова вспомнил ту странную ночь. Даже по его меркам странную. Неужели ему теперь каждый раз будут припоминать столь досадную оплошность? Впечатление было сильное, не иначе.       «А, может, ты и прав, — неприятно звякнул тихий колокольчик. — Ночь я провел без сна».       Такой резкий контраст. Очень непривычно видеть Америку… серьезным? Да нет, серьезностью даже в такие моменты не пахнет, просто он, наконец, отбрасывает напускную беззаботность. Так, по крайней мере, хотелось думать.       А потом Америка разогнал самолет на полную катушку. Индикатор показывал 2200 оборотов, нога Джонса твердо вдавила педаль рулевого управления до упора. Альфред убрал заслонки, еще мгновение — и самолет в воздухе. Глядя на Кёркленда, Америка улыбнулся:       — Ты в следующий раз дроссельную заслонку сам будешь убирать, второй пилот все-таки, — но убрал микрофон, чтобы диспетчеры не слышали его слов.       — Как скажешь, — безэмоционально ответил Артур. Он неотрывно смотрел перед собой, к собеседнику даже не поворачивался. И так все видел боковым зрением.       Отчитавшись диспетчерам, что все в порядке, Альфред быстро набирал высоту. А на высоте девяносто метров привел механизации крыла в нейтральное положение. Дальше же он следил за приборами, некоторые оставив на Кёркленда.       — Я боюсь за тебя. Да и ты сам сказал, что можешь вырубиться, — прямо сказал Америка, выравнивая руль и не отрываясь от приборов. Сейчас он следил за линией искусственного горизонта и практически набрал постоянную крейсерскую скорость. Он даже стал не так часто дышать — все его внимание уходило на управление самолетом.       Взлёт прошёл если не идеально, то очень близко к этой отметке. Да и первое время в полёте тоже. Всё было спокойно.       Мысленно Артур прокручивал те обрывки воспоминаний, что остались после «подарка», не особо прислушиваясь к словам Альфреда. Мелкие подробности, столь давно затерявшиеся в глубине сознания, что Англия и не думал когда-нибудь о них вспоминать. А некоторые и сам давным-давно добровольно забыл, лишь бы больше не мучиться совестью.       Кровь. В них слишком много крови. А ещё дико холодно.       На секунду Англия прикрыл глаза. Ну, ему показалось, что на секунду.       Джонс чуть прибавил тягу, а затем обернулся к Кёркленду. Из груди Америки вырвался тяжелый вздох — Артур не отпустил руки со штурвала, но пальцы даже не сжимали его, а просто обхватили. Глаза же у Англии были закрыты.       Америка решил не связываться с диспетчерской — слишком много проблем потом было бы. Внезапно вдалеке грянул гром и, казалось, капли дождя сильнее забарабанили по обшивке самолета. Соединенные Штаты поежился — второй пилот, кажется, в отключке, погода портится, а еще они летят над морем, а посадку на воду Джонс любил меньше всего. Америка, следя за постоянным обогревом карбюратора, попытался докричаться до Артура, стащив с себя наушники.       Тяжелое, отполированное лезвие топора, медленно рассекающее кожу, мышцы, перерубающее шейные позвонки и с глухим стуком втыкающееся в плаху, чье дерево давно пропиталось кровью и побурело.       Темный помост из растрескавшегося дерева. Высокая шибеница, столбы которой практически неуловимо поскрипывают. Сухой треск позвонков.       Монфокон. Жуткое зрелище множества разлагающихся тел повешенных. Франция, с холодной усмешкой смотрящий на девяносто трупов.       И почему-то всё сопровождалось ударами грома.       — Англия! Англия! — гром был уже ближе. Выругавшись, Америка посмотрел, сколько им еще осталось лететь. Двадцать минут. — Англия, черт, открой глаза! — завопил Америка, прямо сейчас идя на рисковый трюк — выключая круиз-контроль и прибавляя скорость, приближаясь к максимальной отметке. Он понимал, что не дай бог в самолет попадет молния — это не современный «Боинг» или «Аэробус» — самолет сильно пострадает, а то и чего хуже, двигатель взорвется.       В сознание пробился обеспокоенный голос Америки. Англия, не открывая глаз, едва слышно смог произнести лишь безжизненное: «Что?»       Но, похоже, Джонс его не услышал, и униматься не собирался.       В какой-то момент Артур выпрямился и встряхнул головой, избавляясь от накатившей слабости, а после добавил уже в своей обычной манере, гораздо громче:       — Не ори, я в порядке!       Сухой голос, совсем не присущий Англии.       Взгляд лихорадочно метнулся по показателям, а потом поднялся вверх, оценить обстановку за бортом. Увиденное нисколько не обрадовало. Самое полезное, что Кёркленд мог сейчас сделать, это вернуть себе рассудок и придать ситуации хотя бы видимый контроль.       Артур как собака Павлова реагировал на каждую вспышку молнии или удар грома: поднимал взгляд с приборов на грозовые облака, что уже перестали казаться тряпичными, и опускал обратно.       — Да? А я не вижу! — закричал Америка, и в этот момент жуткий грохот оглушил их обоих.       Правый задний двигатель загорелся. Альфред с непроницаемым лицом смотрел, как скачут показатели, и резко направил самолет вниз. В этот момент Америка вспомнил, как сажал подбитый самолет. Авиалайнер вошел в практически вертикальное пике, а Альфред будто бы отключился и не обращал внимания на крики Кёркленда.       Крик. Стоп. Что? Почему он вдруг начал кричать?       Костяшки пальцев белеют, когда Артур с силой вцепляется в штурвал. Крепко сжимает зубы, едва не прикусывая собственный язык. Лишь бы заглушить пробирающий смех.       «Как глупо. А ведь спрашивал: „сможешь вести в такую погоду?“. Вернее, Кёркленд спрашивал».       Англия снова встряхивает головой, надеясь, что это поможет убрать мерцающую пелену перед глазами. Сработало. Что происходит? Крушение? Не дотянули?       — Вытащи парашют из-под кресла! — приказал Америка Англии, когда до земли оставалось три километра.       «Сейчас важно посадить самолет и сохранить нам обоим жизнь. В первую очередь — второму пилоту», — сейчас Америка не был страной. Он ощущал себя человеком и просто… Просто братом Англии. И готов был рискнуть собой.       И такой подозрительно спокойный, командный голос Америки. Англия и не подумал отказаться. Он молча выполнил приказ, не ощущая внутреннего желания ввязаться в спор и показать «кто здесь старший». На данном рейсе командиром являлся не он. Да и вообще изначально не должен был вмешиваться, только наблюдать.       С очередным маневром кровь застучала в висках. Во рту появился мерзкий привкус. «Какого черта происходит?»       Не сдерживается и снова кричит. Громко. Еще громче. До срыва голоса. Только он не чувствует боли. Словно бы это чужое тело.       Переведя взгляд на показатель искусственного горизонта, Альфред сжал зубы, но ничего не сказал. Самолет летел криво, и сейчас у Америки было совсем немного времени для маневра. Он усилил тягу вновь, а потом резко заставил лайнер выкрутиться «бочкой». Крик Артура застыл в ушах. А в голове бьется одна мысль: «Кёркленд». «Кёркленд».       Джонс видит, что Англия парашютный жилет таки взял. Высота 2000 метров. 1850. 1670. 1000… Когда отметка достигает 800 метров, Альфред вышибает дверь и выталкивает Англию, крича вслед: «Раскрывайся!».       А сам… Сам садится обратно, надевает наушники, и, вызвав диспетчеров, спокойно произносит:       — Борт А350 падает. Второй пилот эвакуирован в срочном порядке. Я сажаю борт, двигатель номер «3» сломан. Черные ящики должны остаться невредимыми, — и отключившись, Джонс переключает механизацию крыла и выпускает шасси.       Америка видит приближающийся склад. Огонь перекидывается на двигатель номер «1», и Джонс начинает паниковать. У него два пути: либо попытаться посадить самолет, ибо это не его имущество, либо прыгнуть самому. Но раскрыться он не успеет — 500 метров, а самолет падает и падает.       Неожиданно Альфред начинает задыхаться и понимает, что салон разгерметизирован — и, слава богу, успевает надеть кислородную маску.       Триста метров.       Альфред еле выравнивает самолет, но при посадке он заваливается на одно крыло, а Джонса встряхивает так, что он ударяется головой и чуть было не теряет сознание.       Америка еле выбирается из самолета и, шлепнувшись на землю, стонет — у него точно сломано несколько ребер. Он еле встает и, шатаясь, бежит прочь, в лес, доставая рацию.       Он отбежал лишь на двадцать метров, как его настигла взрывная волна и подкинула над землей. Америка, не успев ничего сказать, ударился головой об дерево и обмяк, теряя сознание. Очки, удивительно целые, сползли на нос.       В рации кто-то что-то кричал, но Америка его не слышал, как и мобильник, пикнувший и оповестивший о разряде батареи.       Самолет, лежавший в нескольких метрах от тела Альфреда, горел и от него шел черный густой дым, поднимаясь над деревьями. Тем временем в Лондоне забили тревогу.