Egesa

      Америка лежал уже на другой кровати, в другом отделении. Он не приходил в себя уже три дня, хотя раны заживали на нем слишком быстро для человека, но слишком медленно для воплощения нации.       Врачи разводили руками и показывали рентгены, КТ, МРТ, у Джонса даже взяли биопсию, и теперь на груди у него виднелся еще один шрам. Ребра срослись за четыре дня, включая тот, когда Америка говорил с Англией.       Альфред просто неподвижно лежал на кровати, дыша самостоятельно, однако капельницы ему ставили. Удобно — пациент не дергается, ничего. На пятый день «бессознательности» Альфреда медики собираются всей толпой и решают лишить Джонса всех антибиотиков, любого лечения и просто оставить в покое.       Ирландия лишь морщится, но ничего не решается говорить Артуру. Вместо этого он сам приходит к Джонсу, приходит ночью, и зачем-то измеряет Альфреду давление. Дважды. И если в первый раз давление составляет 160/90, то во второй, сразу после первого…

***

      Все это время Англию буквально насильно заставляли принимать легкое снотворное. Он отказывался спать просто потому, что думал, что снова может отключиться, но не мог же он об этом кому-то рассказать. Приходилось отмалчиваться. По счастью, новых «сюрпризов» в виде внезапной потери сознания или памяти больше не было.       Держать его в госпитале, в общем-то, было и незачем, да только медики ни на один вопрос толком не отвечали, уходя от ответа. Иногда Артуру начинало казаться, что он здесь просто «для галочки». Да он и просто не мог уйти отсюда один. Он все еще чувствовал ответственность.       В одну из ночей его разбудил взбудораженный Ирландия.       — Англия, мать твою, вставай! — Ирландия сильно трясет спящего Керкленда за плечо. — Англия! Живо просыпайся, у твоего спутника давление 100 на 50.       Кёркленд, толком не проснувшись, успел только буркнуть нечто на вроде: «хрен ли ты вообще тут по ночам шатаешься?»       Настойчивому брату, однако, Англию поднять удалось, и даже не просто поднять, а именно что разбудить.       — Ты уверен, что ничего не перепутал? — переспрашивает его Артур, проигнорировав «спутника». — Сколько времени прошло между измерениями?       И как-то проглотил вопрос: «а что ты вообще забыл ночью у Джонса?».       У стран не скачет давление просто так. У воплощений наций вообще просто так ничего не бывает.       Поднявшись с кровати, Артур молча последовал за Ирландией.       — Пять минут, черт, пять! — твердил Ирландия, таща Артура по коридору больницы.       Мимо дежурных они проскользнули незамеченными. Ну что же, Британия всегда любил прихвастнуть своим умением шпионить и прятаться.       Стоит Британии и Ирландии зайти к Альфреду, как Америка приходит в себя.       — Авария на химической фабрике, — не дожидаясь вопросов, отвечает он, и смотрит на Англию.       С одной стороны, Америка пришел в себя, и это плюс. С другой стороны, та фраза, что он сказал… Артур молча прошел к кровати, не сводя взгляда с Альфреда.       — Твою ж… Приехали. Отправь запрос, — Артур, так и стоя у кровати, повернулся к брату. — Надо выяснить, чего там у него могло случиться. Если проблема исходит оттуда, справимся быстро.       Чаще всего воплощение страдало, когда что-то происходило внутри страны. Оставалось надеяться, что все было именно так, и если уладить возникшую проблему, то и Джонс будет в порядке.       Кивнув Англии, Ирландия вышел, прикрыв за собой дверь. Хоть это радовало — брат все сделает, как надо. Иначе не стал бы разводить панику и поднимать Англию, а как-нибудь сам замял все это дело.       Америка сидел на кровати, обхватив колени руками и положив на них подбородок. Его трясло. Он до сих пор не оправился от шока, но общее состояние было удовлетворительным.       Кёркленд лишний раз не стал ничего спрашивать. Если что-то там, в Соединенных Штатах, случилось… что же, авария на химической фабрике вполне могла быть причиной столь низкого давления, да еще и с такой разницей.       Подняв взгляд на Артура, он тряхнул волосами и спросил:       — А почему ты все еще здесь? В больнице, в смысле?       «Что он тут делает? Отправился бы домой, что тут сидеть… Ради чего?», — Америка хмыкнул себе под нос и снова лег. Он укутался в одеяло и зарылся носом в подушку.       — Меня не отпускают, — ровно ответил Артур, не спуская с Америки внимательного взгляда. — Каждый раз придумывают новые отговорки. Я сам толком не понимаю, почему я все еще здесь.       «Хотя, есть у меня одна догадка, — продолжил он уже мысленно. — Возможно, за мной просто своеобразно следят. Боятся, что сбегу от наказания, и это стало платой за то, что я могу находиться в Ирландии, а не быть на пути к Лондону, где меня ждет унизительная разборка с начальством за своевол и разбитый самолет».       «Люди… 348 человек умерло, черт», — Джонс плотнее укрылся одеялом и вытянул ноги.       Он ощущал на себе взгляд Англии — и хотел было закричать: «Убирайся! Прочь, не стой здесь», но не смог. И даже не совсем этого хотел. Он вспомнил своего кота, свою квартирку в Нью-Йорке и дом в Вашингтоне, и тот завод в Айдахо.       «Хватит вспоминать. Ты — Герой. А герои не плачут», — убеждал себя Джонс, ворочаясь и пытаясь уснуть.       — Как ты? — наконец, тихо поинтересовался Англия. — Меня к тебе не подпускали. И никто ничего не говорил.       Артур опустился на колени перед койкой, упершись руками в самый край матраса — так было проще разговаривать. Да и Америку лишний раз не тревожить.       — Бывало и лучше, — усмехнулся Америка и обернулся к Англии. Он вздохнул и взяв Англию за запястье, втащил к себе на постель.       Не обращая внимания на фырканья, возражения и брыкания Артура, Альфред приобнял его и укрыл их одеялом.       — Прекрати немедленно! — праведно возмутился Англия, но, похоже, сила к Америке вернулась, раз ему не составило особого труда затащить Артура на кровать, да еще и одеялом сверху укрыть.       Кёркленд был против такого поворота событий, но, придавленный обнимашками, практически лишился возможности к сопротивлению. Зато рот ему никто не заткнул, поэтому Артур не отказал себе в удовольствии выражать свое недовольство хотя бы устно. Благо, словарный запас богатый, английский мат — тоже.       — И ты меня еще учишь жить, — усмехнулся Джонс, дыша куда-то в лоб Артура, иногда касаясь его губами, когда говорил. — Сидишь на холодном полу, — Америка рассмеялся. Это возвращало чувство какой-то защищенности. — Да вот, держали без лекарств последние два дня. А так — все.       — Во-первых, я не сидел на полу, а стоял практически, — рассерженной кошкой фыркнул Великобритания. — В-вторых, да, учу, и я еще с твоим воспитанием не закончил!       Америка прижал Артура к себе и недовольно заметил:       — Ты опять холодный. Тебе обогреватель, что ли, подарить?       «Ну в конце концов, кто-то же должен заботиться о тебе, Арти», — думает Америка, и пытается заснуть. Но сна ни в одном глазу. Вообще. Только усталость, а еще дышать чуть тяжело. Но в принципе, сейчас ему легче. Он прикрывает глаза и просто дремлет, не обращая внимания на змеиное шипение Артура.       — Ну, знаешь, в госпитале в принципе камины как-то не предусмотрены, не то, что в моей палате, — недовольно заявил Артур. — А обогреватели я не люблю.       Своими брыканиями Англия добился только того, что сполз по подушке чуть ниже и уткнулся носом куда-то в шею Америке. На самом деле было тепло, и это было приятно, а вот на этом все приятности и заканчивались.       Артур шипит и пытается отодвинуться. Любая змея удавилась бы от зависти, столько яда сочилось что в голосе, что во взгляде Англии.       — У-уа, щекотно, — засмеялся Америка, чувствуя дыхание Англии на своей шее, но ничего не мог с этим поделать.       На комментарий Кёркленда о воспитании Америка лишь покачал головой, продолжая согревать Англию своим теплом. Джонс вообще всегда был теплый, а то и горячий. Причем это никак не связано с болезнями.       — Англия… Твои приступы больше не повторялись? — Джонс на всякий случай кладет ладонь на спину Артура и фактически впечатывает его в себя, да так, что Артур наверняка мог бы почувствовать тепло груди Джонса через свою рубашку — это Америка, и делает это Джонс на тот случай, если Кёркленду в голову взбредет мысль побрыкаться снова. Америка очень беспокоится за Англию, и этого не скрывает, но и особо не демонстрирует. А еще Джонс доволен, доволен тем, что может безнаказанно обнимать Артура. Конечно, Англия как всегда язвит, но ничего ему не делает. И рядом с Кёрклендом Америка почему-то успокаивается. — Ты чертов мерзляк, Арти, как ты так живешь?!       — Если еще ноги не протянул, значит, как-то живу! — Англия пытается хотя бы отвернуться, проигнорировав первый вопрос, но это у него плохо получается. Практически так же, как и отодвинуться. — Я всегда холодный, если ты не замечал. Всегда!       Прямо как какая-нибудь хладнокровная тварь, на подобии все той же змеи. Хотя, как там говорят: «холодные руки — горячее сердце»? Уж явно не про Кёркленда, который, скорее, язык себе откусит, чем признается, что привязался к кому-то или за кого-то беспокоится. Слишком гордый для этого. А случайно сболтнет — так сделает вид, что ничего подобного никогда и не говорил.       — Да пусти ты меня уже.       Артур предпринимает еще одну попытку вырваться, но Альфред держи крепко. Англия чувствует, как приподнимается и опускается его грудная клетка. И такое божественное тепло…       Нет, это явно ни в какие ворота не лезет. Англия дергается, и случайно бьет Америку лбом в подбородок. От удара в подбородок Америка тихо шипит. Но потом спрашивает:       — Ты что сердишься? — Америка приподнимается, открывает глаза и удивленно смотрит на злого Великобританию.       Америка, конечно, привык к характеру Артура — но и у его терпения есть предел. Джонс садится на постель и потом поднимает за собой Артура — и вновь прижимает его к себе, но уже так, чтобы Англия не смог оттолкнуть его руками. Джонс смотрит прямо в глаза Кёркленду, пытаясь заглянуть тому в душу, в которую он верит, несмотря на то, что Артур всегда утверждал, что ее у него нет.       — Почему ты кричишь и сердишься на меня лишь за то, что я говорю простые вещи? — Америка достаточно силен, чтобы держать Артура одной рукой, но все равно держит двумя. Держит крепко, чтобы не было ни малейшего шанса вырваться. Вот сейчас Соединенные Штаты показывает свою настоящую силу — крепкую, стальную хватку. Америка не улыбается больше, он лишь с удивлением и какой-то горечью смотрит в лицо Англии, будто о чем-то сожалеет. И ведь действительно сожалеет — не зная о чем.       — Я еще даже тона не повышал, не то, что кричать на тебя не начинал, — уклончиво ответил Британия.       «Он вечно ворчит на меня. Пора бы уже спросить, что происходит», — решает Америка, наклоняясь ближе, если это, конечно, возможно, и почти соприкасается с Артуром лбом.       Нереально пошевелиться, трудно даже вдохнуть полной грудью. Артур чуть морщится, пытаясь понять причины этого удивленного взгляда Джонса. Неужто душу разглядел?       — Не повторялись, — наконец, сердито отвечает Кёркленд, смирившись с тем, что так просто его не отпустят. — Думаю, больше их не будет. Там… ну, тогда, я, кажется, разобрался, что это было.       — Я рад. Конечно, я ради тебя не один лайнер сожгу и получу тридцать сострясений мозга, но… Ведь ты прав — однажды я действительно сгорю, — в этот момент Америка не похож на себя. Глаза за стеклами очков слишком грустные, чтобы быть глазами Америки. Он понимает, что рано или поздно с ним что-нибудь случится. Но если надо будет спасти друга, того же Артура — Джонс спрыгнет с Эвереста. — Я рад, — повторяет он.       — Не надо ради меня и для меня ничего делать. Не надо.       Англия смотрит в глаза Америки, не в силах отвести взгляд в сторону, но продолжает говорить, в какой-то мере спокойно, действительно спокойно:       — Я никого и никогда не просил мне помогать или за меня беспокоиться. Мне это не нужно. Так зачем ты это делаешь?       Великобритания всегда был одинок. Он ведь островная страна. Одиночество привычнее. Ни один союз не продержался долго. Америка вырос слишком быстро. С Францией у него никогда не получалось работать сообща. Англо-японский союз прожил двадцать один год, но по меркам стран это сущий пустяк. Конечно, при подписании Трактата четырех держав Артур пытался убедить, что отношения между ним и Кику еще в силе, но Хонда тогда лишь вежливо ответил: «Во всяком случае вы устроили нашему союзу блестящие похороны».       Британии было спокойнее, когда он знал, что ничего никому не должен, что ни от кого эмоционально не зависим. Что не придется в очередной раз разрывать отношения с тем, к кому успел привязаться.       — А ты мне не можешь запрещать.       Америка тут, безусловно, прав. Даже в экономическом плане конфликт Британии со Штатами обойдется первой недешево. Правда, Америка совсем не это имел ввиду, но коли вспомнил — запомнит на всякий случай.       Да, запрещать Артур не мог, и в этом Джонс был прав. Но Великобритания, по крайней мере, мог вести себя так, чтобы у других не появлялось желания лезть в его жизнь. И да, это создавало определенные трудности: Кёркленду было сложно сходиться с другими, сложно включиться в общий разговор. Оно того стоило? Англия был уверен, что это единственный вариант.       — Ты кричишь на меня, — спокойно стоит на своем Америка, продолжая глядеть в глаза Англии. Но уже без намерений что-то найти. Он знает, и он знает точно, что что-то от души в Артуре есть. И Америка знает, что он это найдет. Любой ценой. — Ты кричишь на меня, когда я хожу под дождем в футболке. Когда я ем пиццу на собрании в ресторане. Когда я спрашиваю тебя, почему ты холодный, ты кричишь на меня. Ты, Англия, это делаешь, — Америка снимает очки, и больше никакое стекло не помешает Англии разглядеть глаза Америки внимательнее, если он того, конечно, захочет, но почему-то Джонс в этом сомневается.       «Что, черт возьми, на тебя нашло?» — думает Артур, в какой-то момент даже прекращая какие бы то ни было попытки вырваться.       Да, у него бывало, что он срывался и начинал отчитывать Америку, но он даже не думал, что Альфред все это запомнит. Запомнит, да еще и припомнит.       — Е-естественно я в такие моменты буду повышать на тебя голос! — Англия даже запнулся, когда начал говорить. — В первом случае, потому что ты можешь заболеть. Во втором — это неприлично.       Про третий Кёркленд благоразумно промолчал. Он и сам уже понял, что зря разозлился. Америка же ничего плохого не хотел. Только согреть. Пусть и не совсем обычным способом, типа закутывания в 100500 одеял.       Потом Америка молчит. Молчит минут десять, а потом еле слышно проговаривает:       — Ты мне не поверишь, — «и я это знаю», — если я скажу, что ты мне дорог, — «хотя я не лгу», — поэтому я скажу, — «и мне больно говорить такое», — что я тебе благодарен и плачу этим, — «но это не так».       Америка не отводит от Англии взгляда. Не отводит и не хочет. Он не боится, если Артур поймет, чего именно Альфред недоговорил. Америка совершенно ровно дышит и выглядит спокойным, но в глубине голубых глаз залегла боль. И этой боли уже полстолетия, если не больше. Соединенные Штаты отпускает Великобританию, и уже отвернувшись, просит:       — Подумай об этом.       — Вот, значит, как, — только и ответил Артур.       «В то, что я тебе дорог, действительно сложно поверить», — добавил он уже мысленно. Но что-то заставило его засомневаться в собственных мыслях. Он вспомнил одно из тел, что лежало в ближайшем из гробов, которые кругом располагались вокруг пятна от прожектора. По спине пробежал холодок.       Англия поднимется на ноги, но не уходит. Отчего-то он медлит, колеблется, но все же произносит:       — На счет твоих слов несколько дней назад. Не отпущу.       — Вообще-то я просил не ронять меня на пол, — Америка смеется, — но если ты уловил в моих словах что-то другое… — тут он останавливается и задумчиво поднимает взгляд вверх, смотря в потолок, — то я не против. Спокойной ночи, Соединенное Королевство.       Америка почти никогда не называет так Артура. Наверное, ему это обращение кажется слишком официальным, а может, что-то еще. Потом Альфред ложится обратно, укрывается одеялом и засыпает еще при Артуре, и как будто случайно, не нарочно, оставляет место для еще одного человека.