The Edge of Never

Луи умирает. Если не головная боль, то сухость во рту точно его убивает. Его мучает жажда. Он даже не может почувствовать свою левую руку. После того, как он и Гарри выбрались из шкафа для веников, они захватили с собой большую чашу чего-то… Чего-то, где было намешано буквально всего понемногу, и Луи знал, что это было плохой идеей, как только попробовал это на вкус, но это никого из них не остановило. Наверное, это было не самым мудрым его решением. Он отдалённо помнит, как держался сзади за подол футболки Гарри к концу ночи, зарываясь лицом в его лопатки, когда они поднимались наверх. Как Гарри отклонился назад, чтобы прикоснуться к Луи. Это было неважной мелочью, и у него определённо не было причины вообще это помнить. Он моргает и открывает глаза, фокусируя взгляд на бежевом потолке гостевой комнаты Перри. По крайней мере, в этот раз его не стошнило на её персидский ковёр. Слева от него, где располагается кровать, Гарри стонет глубоким и хриплым голосом. Луи хочет скатиться с дивана и уползти отсюда так далеко, как только это возможно, пока он не сказал что-то глупое вроде «Я хочу, чтобы ты шептал грязные шуточки мне на ухо». — Хорошо спалось? — вместо этого спрашивает он, тряся рукой и наблюдая за тем, как кровь снова начинает приливать к ней. Напомните ему никогда не засыпать с рукой, зажатой под задницей. Гарри в ответ тихо стонет что-то в подушку, падает на живот и располагает свои конечности в позе морской звезды. Луи внезапно радуется тому, что отверг прошлой ночью предложение Гарри разделить матрас королевского размера, потому что он был уверен, что разбудил бы его своим копошением во сне. Ему говорили, что он часто так делал. — У меня такое ощущение, что я умер, — шепчет Луи. — Ты практически даже не пил. — Ты издеваешься? В той чаше было всё. Чёртова чаша, Гарри. — Мне холодно, — вместо этого стонет Гарри, закутываясь в одеяло, выглядя словно человеческое буррито. Было бы гораздо легче, если бы это он ворочался во сне. Если бы это было всем, что он делал, Луи не хотелось бы ворковать над ним, прочёсывать кудряшки и мягко его целовать. — Лу? — Мм? — Иди ко мне? Гарри сонный, а Луи — слабак, которому тяжело сказать «нет». — Зачем? У меня, эм… ужасное утреннее дыхание. Ты слишком молод, чтобы умирать. — Мне всё равно, — просто отвечает Стайлс. — Просто не дыши мне в лицо, и всё будет в порядке. Просто… не мог бы ты обнять меня, пожалуйста? У Гарри след от подушки на щеке, а глаза опухшие. Он сонно моргает, терпеливо ожидая ответа Луи. Томлинсон в дерьме. — Конечно, я могу. Поэтому с чувством обречённости он перелезает на кровать и падает на свою сторону, откидывая руку в приглашении. — Иди сюда. Гарри вылезает из-под одеяла, пододвигается ближе и устраивается под рукой Луи, крепко прижимаясь к парню. — Спасибо, — сонно бормочет он, щекоча кудряшками подбородок старшего. — Это мило. — Мило? — повторяет Луи, будучи близок к тому, чтобы обидеться по-настоящему. — Прошу прощения, я чемпион по обнимашкам. Я ожидаю великолепных комплиментов, и ни в одном из них не должно быть слова «мило». — Но это так. И мило — это… мило. Идеально, — Гарри прижимается к шее Луи, и это не должно ощущаться так уютно, но почему-то ощущается. — Идеально — это лучше. Ты прощён, — он должен или нет нюхать волосы Гарри? В любом случае, он не гордится тем, что делает это. — На этот раз. — Мы в порядке? — через некоторое время спрашивает Гарри. — Ты не считаешь меня странным после вчерашнего, ведь так? Луи знает, что для Гарри пытался превратить это в шутку, но то, что он собирается сказать в ответ, значит для него очень многое. — Нет ничего такого, что ты можешь сказать, заставив меня посчитать тебя странным. Даже если ты любишь есть кошачий корм в свободное время. Или лизать диванные подушки. Взрыв смеха Гарри достигает шеи Луи, и кудрявый тут же перекидывает свою руку через талию Томлинсона, чтобы притянуть его ближе. — Это довольно уникально. — Может, так я пытался сказать, что ты и сам уникальный. В ответ Гарри переплетает свои ноги с ногами Луи, отвечая: — Думаю, это нормально. Это так по-твоему. — Спасибо, — хмыкает Луи, пряча улыбку в волосах Гарри. Пальцы младшего лениво заползают под футболку Томлинсона, и он спрашивает тише, чем обычно: — Лу? Это нормально, если мы останемся вот так? Если мы, эм… ещё немного поспим? Луи надеется, что Гарри не слышит бешеное биение его сердца там, где они соприкасаются грудью. — Да, это нормально. Он не думает, что сможет достаточно успокоиться, чтобы снова заснуть, но оказывается не прав, потому что только сильнее обнимает Гарри, натягивает одеяло и позволяет сну овладеть ими.

*****

— Вы двое правда близки, да? — спрашивает Лиам ни с того ни с сего. Луи и Лиам возвращаются вдвоём со школы, когда на небе внезапно начинают набегать чёрные тучи. Томлинсон засовывает руки в рукава толстовки, сгибаясь под напором ветра. Он пинает камушек на своём пути и отказывается смотреть на Лиама, не обращая внимания на прожигающий взгляд друга. — Что ты имеешь в виду под этими словами? — Ты и Гарри, — почти осторожно произносит Лиам. Луи тяжело сглатывает, делая вдох и выдох. Ему очень некомфортно. — Ревнуешь, Пейно? Так бы сразу и сказал. Он шутливо толкает Лиама в бок, ухмыляется и пытается перевести тему. Луи не нравится, как это заставляет его лёгкие панически сжиматься. — Ну, я имею в виду, мы стали меньше разговаривать- — Оуу, да ладно, — Луи оборачивает руку вокруг плеч Лиама и прижимает его ближе. — Мне очень жаль, хорошо? Мы устроим себе братские посиделки на днях. Которых у нас не было летом, потому что вы двое очень грубо бросили меня в одиночестве. Лиам выпускает тяжелый вздох. — Луи, я не поэтому- Томлинсон отпускает его и хватается за лямки своего рюкзака, отчаянно пытаясь придумать, что сказать, убеждая себя, что всё не обернётся так, как он думает. — Что? — Я едва ли видел тебя на той вечеринке, — тихо произносит Лиам. — Чувак, я удивлён, что ты вообще замечал что-то помимо лица Софии. Ты казался буквально прилепленным к нему, когда я в последний раз видел тебя той ночью. Лиам смущённо отводит взгляд в сторону. — Я бы предпочёл… не говорить об этом. — Что-то случилось? —  тут же спрашивает Луи. Зейн, лучший друг детства Лиама, тоже так подумал, когда позвонил Луи несколько дней назад, говоря, что Пейн был не в порядке, потому что не смеялся над Спанч Бобом. Луи подумал, что это было дерьмовым оправданием, пока тот не показался со сбритыми волосами. Лиам решил промолчать. — Зейн сказал- — Оу, так вы с Зейном теперь говорите обо мне за моей спиной? — раздражённо бубнит Пейн. — Я сказал ему не беспокоиться насчёт этого. — Ты говоришь так, словно мы нещадно перемываем тебе косточки, Пейно. Это неправда. Мы просто… В смысле, посмотри на свои волосы. В чём причина? Я думал, что это я здесь должен быть драматичным. Лиам вздыхает и поднимает свою руку, чтобы пропустить её через свои волосы, но тут же понимает, что их у него больше нет, и опускает её. — Мне просто захотелось изменить что-то. Не знал, что это конец света. Луи долго на него смотрит, пытаясь прощупать почву. — Не конец. И я могу ошибаться, но я вижу, что тебя что-то беспокоит, верь мне или нет. Ты не должен рассказывать, если не хочешь. Просто… знай, что можешь. Луи останавливается, цепляясь за рукав джинсовой рубашки Лиама, когда они доходят до его квартиры. — Ты один из моих лучших друзей. Ты можешь рассказать мне что угодно, ты знаешь это. Я никому не скажу. Лиам в ответ лишь хихикает. Это пустой звук. — Никто не может хранить секреты так, как ты, Томмо. Луи мнётся, будучи неуверенным. Было что-то в том, как Лиам сказал это. — Что это должно означать? — Просто… это улица с двусторонним движением, — Лиам смотрит вниз на руку Луи на его рукаве. — У меня такое ощущение, что ты от меня всё утаиваешь. Почему я должен рассказывать тебе что-то, когда ты сам едва ли можешь сделать это в ответ? — Лиам- Он отпускает рукав друга, понимая, как тот смотрит на него. Словно он может видеть Луи насквозь. — Если это то, о чём мы говорили… только что- — О Гарри, ты имеешь в виду. Луи сглатывает. В его горле резко становится сухо. — Не только. Обо всём, знаешь? У меня такое ощущение, что ты принимаешь всё близко к сердцу, — говорит Лиам. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что можешь доверять мне. — Я доверяю тебе. — Неужели? — Лиам достаёт ключи из кармана джинсов. Они звенят у него в руке. — Забудь. Всё в порядке. — Мы в порядке? Лицо Лиама смягчается, когда он притягивает Луи для крепкого объятия. Последнему не стыдно признать то, что он прильнул к Лиаму немного ближе, чем обычно. — Конечно. Я просто переживаю за тебя иногда. — Я доверяю тебе, — повторяет Луи. Он не может просто отпустить это. Это его вина. Он лучше в том, чтобы выслушивать и успокаивать окружающих, чем в том, чтобы подпускать их ближе к себе. Это похоже на то, что он перекладывает собственное бремя на чьи-то плечи. — Всё хорошо. Я люблю тебя. Я не пытаюсь заставить тебя почувствовать, словно ты должен мне что-то, — Лиам отпускает парня, делая шаг назад. — Я не хочу, чтобы ты менял своё мнение обо мне, — тихо признаётся Луи, когда сердцебиение отдаётся на кончике его языка. Он до ужаса напуган. Он вспоминает последний раз, когда признался в чём-то важном человеку, который был ему небезразличен. Это не закончилось хорошо. Хотя это ведь Лиам, да? Он бы так не поступил. Не поступил бы. — Почему это? Я и так половину времени думаю, что ты говнюк. Луи смеётся, тут же смущаясь, когда его глаза начинает жечь. — Чтобы узнать говнюка, нужно самому быть таким. Лиам улыбается в ответ, но его улыбка не выглядит столь же беззаботной, как обычно. Его брови хмурятся, когда он быстро вздыхает. — Слушай, не рассказывай мне того, чем не хочешь делиться, ладно? Это было глупо с моей стороны. Мне не стоило говорить всего этого. Просто… если ты хочешь, да. Ты можешь. Я буду здесь. — Ладно, — отвечает Луи, замечая дрожь в своих руках. Он хочет сказать это. Чёрт, он… он хочет. Мысль о том, чтоб рассказать кому-то, — облегчение. Если бы только он смог преодолеть панику, ножами врезающуюся в его грудь, он мог бы выговориться, и всё было бы легче. Возможно, тогда он бы не чувствовал себя обманщиком. Лиам делает шаг назад. — Увидимся завтра, да? Сейчас или никогда. Ему не стоит. Он не может. Или может? — Я гей. Лиам застывает, сохраняя молчание. Луи тяжело сглатывает, по нервной привычке собираясь поправить чёлку. Он сказал себе до этого, что неважно, как Лиам отреагирует, но ему всё равно сейчас немного не по себе. В конце концов, это важно, как бы сильно Луи не пытался заставить себя поверить, что это не так. — Ты не должен ничего говорить, — тут же добавляет он, приказывая своему голосу не дрожать. — Это просто… Это не важно. Это ничего не значит. Я не хочу, чтобы это что-то значило- Прежде чем Луи начнёт мямлить, Лиам подходит к нему, обнимая его так крепко, что шатену становится тяжело дышать. Лиам не говорит «Я знал это» или «Это немного стрёмно, да, чувак?». Он просто отвечает:  — Я не поменял своё мнение о тебе. Я люблю тебя и рад, что ты сказал мне это. Луи обнимает друга в ответ и зарывается лицом в его плечо, немного посмеиваясь. Глупые руки не перестают дрожать. Он не может сказать, стало хуже или лучше. Возможно, он ещё сам не осознаёт. — И я тебя люблю, болван, — тихо шепчет Луи. — Лу? — Да? — Могу я спросить тебя кое о чём? — Уже спросил, — неуверенно отвечает Луи. Лиам сжимает его сильнее, раскачивая их из стороны в сторону. — Я серьёзно. — Ладно. Ладно, да. Давай. Пейн осторожно гладит его по спине, и Луи тут же задаётся вопросом, пытается ли таким образом тот подобрать правильные слова или просто уклоняется от ответа. — Вы с Гарри… Ты знаешь. — Не думаю, что знаю, — коротко отвечает Томлинсон. Он знает, что Лиам не станет делать из этого что-то странное, но кожа Луи всё ещё покалывает. Старые привычки тяжело забыть. — Вы встречаетесь? — наконец-то спрашивает друг. — Было грубо с моей стороны спрашивать об этом, да? Прости. Это не моё дело. И, да, ладно. Луи просто… Он становится чувствительным слишком быстро. Лиам не стал бы его осуждать. — Всё в порядке, Пейно. Мы друзья. Ничего больше. — Но ты думаешь, что он милый, — произносит Лиам. Луи может чувствовать своей щекой ухмылку Пейна, и он почти смеётся. Это ощущается… хорошо. Мило. Когда его так дразнят. — Заткнись. Уверен, каждый, кто встречает его, думает точно так же. Лиам сжимает Луи в объятиях ещё один раз перед тем, как отпустить. Он улыбается. — Вы смотритесь мило вместе, знаешь. Это глупо — то, каким довольным чувствует себя Луи. В любом случае, это бессмысленно. — Иди домой, пока я не отрёкся от тебя. Улыбка Лиама медленно гаснет, он смотрит на Луи серьёзнее, но не недружелюбно. — Я рад, что ты рассказал мне, знаешь. Я не скажу никому. Я просто… Я здесь для тебя. Луи никогда не признает, как много это значит для него. Он смыкает губы и кивает, пытаясь превратить это в шутку, тут же проваливая эту задачу. — Хорошо. Ага. Ценю это. — Люблю тебя, Томмо, — улыбается Лиам, делая ещё один шаг назад, ключи снова звенят у него руке. — Иди домой, пока я не начал плакать в общественном месте. Пейн улыбается в последний раз, поворачивается, крича через плечо: — Увидимся завтра, попугайчик. — Говнюк! — Луи наблюдает за тем, как друг уходит, чувствуя облегчение, которое не ощущал уже некоторое время.

*****

Когда Луи приходит домой, там тихо и пусто, даже несмотря на то, что парень знает, что Эмми должна уже давно быть внутри. Когда он наконец-то находит девочку, она стоит напротив двери, ведущей в подвал, и её маленькая ладошка обёрнута вокруг дверной ручки. Что-то есть в этом такое, что заставляет Луи почувствовать себя некомфортно. — Что ты делаешь, букашка? Она отдёргивает руку, словно обожглась, и поворачивается к нему лицом, выглядя виноватой. — Ничего. — Там ничего нет. Просто большие страшные пауки, — и коробки. Много коробок, полных вещей, которые оставила мама. Луи не спускается туда больше года. Он не хочет их видеть. Это лишь напомнит ему обо всех тех моментах, что он с ней больше не проведёт. — Давай, — говорит он, протягивая руку. Последнее, в чём он нуждается, так это в том, чтобы Эмми споткнулась в темноте на лестнице и сломала себе ногу, пока его нет рядом. — Пауки всё равно милые, — отвечает девочка и отходит от двери, беря его за руку. — Мне скучно. Мы можем сделать что-нибудь весёлое? Ты можешь сыграть для меня? Луи спотыкается, ощущая, как сердце болезненно бьётся между рёбрами. — Не… не прямо сейчас, букашка. — Но, — начинает она, нахмурившись, — ты всегда говоришь так. Ты врёшь мне? Томлинсон вздыхает и приседает, чтобы посмотреть ей в глаза. — Мне жаль. Я просто… не уверен, что до сих пор знаю, как это делается. На самом деле он не врёт. Он не прикасался к пианино месяцами и теперь не знает, сможет ли вспомнить, как нажимать на правильные клавиши. — Вы с мамой часто вместе играли, — настаивает она, делая грустную мордашку. — Конечно, ты знаешь, как. — Я ценю твою уверенность, но… не прямо сейчас, ладно? — Луи выпрямляется. — Как насчёт того, что я позволю тебе поиграть с моими волосами? Эмми смотрит на него так, словно собирается ещё спорить, но всё же просто кивает и берёт его за руку, чтобы спуститься по лестнице. — Я собираюсь заплести их. И я использую блестящие банты. Это звучит как угроза. В этом случае приходится выбирать меньшее из двух зол. — Ладно. Постарайся на славу.

*****

Когда он сказал: «Постарайся на славу», он на самом деле не имел в виду- — Ау! — Сиди ровно, пожалуйста, — говорит Эмми, пропуская свои маленькие пальчики через его волосы, когда они возвращаются в спальню. — Я ещё не закончила. — Ты такая командирша. — Спасибо. На его телефоне мелькает новое сообщение от Лиама, и… чёрт. Он сказал Лиаму. Он сказал ему, и мир не взорвался. Ли: надеюсь ты ок. люблю Луи задаётся вопросом, хватит ему смелости рассказать ещё кому-то, пройти через это снова. С одной стороны, Томлинсон не хочет этого. Он не желает ощущать, словно должен в чём-то признаться. Но, с другой стороны, он хочет перестать чувствовать, будто утаивает часть себя от людей, которые ему дороги. Парень кладёт телефон на пол рядом со своим бедром. — Думаешь, мне нужно подстричься? — Нет, — Эмми приглаживает его волосы, сидя сверху на кровати. — Мне нравится, когда они такие. Пушистые. — И за это спасибо, — Луи прислоняет голову к краю матраса, пододвигаясь, чтобы тыкнуть Эмми в щёку, позволяя себе обратить на неё всё внимание. — Так ты будешь парикмахером? — Я буду доктором, — отвечает она таким тоном, который подразумевает, что Луи её опять не слушал. Он хватает её за руку и перетягивает через плечо себе на ноги, щекоча, пока девочка не начинает пищать и чуть не ударяет его в челюсть. — Скажи, что я король этого поместья, чудовище! — Никогда! — Эмми смеётся тем своим глубоким смехом, который всегда занимал особое место в сердце Луи, извиваясь так сильно, что почти выбирается из его хватки. — Я к-король! — Этот дом слишком мал для нас двоих. Это война! — он хватает её за лодыжку, когда она пытается уползти, и щекочет её пятку до тех пор, пока девочка не начинает тяжело дышать, а румянец — пятнами проявляться на её щеках. — Л-лу, остановись! — Это не волшебное слово. Она хватается за его предплечье и больно кусает. Луи резко разжимает свои руки и отпрыгивает от сестры. — Твою мать, ты такая злая! — Ты ругнулся! — она указывает на него, восторженно раскрывая глаза. Он собирается начать второй раунд и напасть на неё, когда дверь в комнату резко открывается, и их отец появляется в дверном проёме. — Вы можете быть тише? Я пытаюсь работать. Это всё, что он говорит, перед тем как уйти, не закрыв за собой дверь. Воздух в комнате вдруг становится тяжёлым, и Эмми больше не улыбается. Иногда Луи просто хочет забрать её и уйти. — Луи? — Что такое, букашка? — Папа ненавидит нас? «Тебе должно быть хоть какое-то дело до человека, чтобы ненавидеть его», — хочет сказать парень, но вовремя прикусывает свой язык. Папа не ненавидит их. Его просто уже ничего не волнует. — Не ненавидит, любовь моя. Он просто устал, потому что много работает. Всё в порядке, да? Он всегда говорит, что тот работает, но Луи однажды поймал его, сидящего на полу спальни и смотрящего на старую виолончель мамы. Тот не заметил Луи, и шатен никогда не упоминал об этом. Иногда он задаётся вопросом: это ли всё, что отец делает, когда возвращается из офиса и говорит, что «занят»? Проводит ли он это время, смотря на ночную рубашку, которую никому не было позволено стирать, сидит ли он за туалетным столиком, где её духи стоят на том же месте, где она их оставила, и шёлковый шарф перекинут через спинку стула? Эмми подходит к брату, чтобы облокотиться на него. — Ты любишь меня? — Больше всего на свете, — отвечает он, тут же целуя её в макушку. — Даже когда я кусаю тебя? — шепчет она в его грудь. — Особенно тогда, — он касается своими пальцами её блондинистых волос, желая, чтобы она могла остаться так навечно и никогда не вырастать. — Кусай любого парня, который не так на тебя посмотрит. Или просто на тебя посмотрит. Или захочет встречаться с тобой, когда ты будешь старше. Намного старше. Лет в тридцать, по крайней мере. — Иу, я никогда не буду встречаться с мальчиками. Они противные. — Хэй! Я мальчик, и я не противный. Могу заверить тебя, я принимаю душ почти каждый день. — Иногда у тебя воняют ноги. — Забери свои слова назад! — он начинает щекотать её, пока она не ударяет его локтем в живот. Он бы гордился ею, если бы ему не было на самом деле больно. Чёрт возьми. — А ты бы встречался с мальчиком? Выражение боли застывает на лице Луи, и несколько секунд он не уверен, правильно ли расслышал. — Ну, эм… Нет. Я не, нет… Э- Должно быть, это какая-то шутка свыше, плохая карма, которую он заработал за все разы, когда блевал в чужую обувь или списывал на тесте. Имя Гарри высвечивается на его телефоне, и довольное лицо кудрявого ухмыляется с экрана. Эмми поднимает телефон с пола и отвечает на звонок раньше, чем Томлинсон успевает моргнуть. — Это телефон Лу. Меня зовут Эмми. Она кивает, словно Гарри на самом деле может видеть её. — Привет. Ты знаешь, что твой голос очень глубокий? Луи собирает себя в кучу и вытягивает руку, приподнимая бровь в безмолвном приказе отдать ему его чёртов телефон. — Я в порядке. Только что закончила заплетать волосы Лу. Ты должен увидеть, как красиво он выглядит. Когда она усмехается после того, как Гарри что-то ей отвечает, Луи хочется закричать. Но ему нравится думать, что у него осталась ещё хоть капля самоуважения, поэтому он спокойно выпрямляется и жестом показывает Эмми отдать ему телефон. — Думаю, он злится, что я забрала его телефон, — она смотрит на него, явно не сожалея о содеянном. — Мы говорили о мальчиках. Он сказал мне- Это последняя капля. Луи вырывает телефон из её руки, затем смотрит на него, начиная паниковать. Эмми невинно ему улыбается. Иногда он думает, что она является отпрыском дьявола. Томлинсон прочищает горло, радуясь, что Гарри не может увидеть его красное лицо, и прижимает телефон к уху. — Эм… привет. Это Луи, наконец-то. Извини за мою сестру, не обращай внимания на неё. Она даже не может зашнуровать свои ботинки. — Я могу! — Она милая, — отвечает Гарри с улыбкой в голосе. — Из того, что я смог узнать, пока ты грубо не отнял у неё телефон. — Так вот, значит, как? Вы двое объединились против меня? Я сейчас заполню официальную жалобу, — он вдруг понимает, что, если бы можно было использовать телефон, как в фильмах 90-х, он бы, не раздумывая, наматывал сейчас шнур себе на палец. Гарри глубоко и тепло смеётся. — Уверен, я смогу заставить её рассказать мне все неловкие истории о тебе. — Ох, думаю, она и сама будет рада тебе их рассказать, — Луи кладёт голову на матрас, смотря на Эмми краем глаза. — Изменщица. — Лу? — почти нервно спрашивает Гарри. Луи садится прямо и сильнее прижимает телефон к уху. — Да? — Ты не против, если я, — начинает Гарри, — если… эм, если я приду к тебе сейчас? Как бы, ты не должен говорить- — Да, конечно, можешь, — Луи подтягивает ноги к себе, кладя на колени подбородок. — Ты же знаешь, что можешь. В любое время. — Ты уверен? — спрашивает Стайлс. — Просто… пришли мамины друзья, и я не хочу мешать им. — Не глупи и тащи свою задницу сюда. Я закрою маленького монстра в подземелье, она не побеспокоит нас, — он многозначительно смотрит на Эмми. Её надутые губы и глаза аля я-ни-в-чём-не-виновата не препятствуют тому, что Луи не перестанет держать на неё обиду, пока не станет старым и страшным. — Не-а. Она милая, — улыбается Гарри. — Мне нравятся дети. Я просто проведу время с вами двумя, если это нормально. Конечно, ему нравятся дети. Луи был бы не удивлён, узнав, что в свободное время Гарри спасает малышей тюленей и разжёвывает еду для новорождённых птенцов-сирот. — Более чем нормально, Эйч. Он диктует Гарри свой адрес, завершает вызов и громко стонет в постельное покрывало. На полу куча грязной одежды, а в квартире буйствует ребёнок, который может саботировать, и лёгкое чувство тошноты бурлит в животе из-за чувств, которые Луи испытывает к Гарри. Но помимо этого он абсолютно в порядке.

*****

— Твой дом действительно очень большой, — тихо произносит Гарри, широко распахивая глаза, поворачиваясь, чтобы полностью рассмотреть гостиную. Мраморный пол, высокие потолки, серые и белые оттенки декора. Это красивый дом, действительно, он просто не похож на большую часть дома Стайлса. — Да, он… большой. Как-то меня наругали за то, что я ездил на скейте по коридору, когда был моложе. Несколько раз, на самом деле. — Какой смысл иметь большой дом, если ты не можешь надлежаще его использовать? — спрашивает Гарри. — Точно. Луи делает шаг вперёд, но младший хватает его за запястье и удерживает, притягивая ближе к себе. — Лу– Тот мельком смотрит вниз на их соединенные руки, на то, как большой палец Гарри успокаивающе водит круги на его запястье, прямо там, где пульс барабанит под тонкой кожей. — Спасибо, что позволил мне приехать, — произносит младший, наклоняя голову набок, смотря на Луи долгим взглядом. — Ты ведь правда не возражаешь, не так ли? — Ни в коем случае. Тебе здесь всегда рады, — отвечает Луи, чувствуя, как запястье начинает покалывать. — Теперь пойдём, я покажу тебе свою комнату. Гарри тут же отпускает руку. Луи тоже. — Хорошая идея, потому что здесь немного, хм… холодно. — Правда? — хмурится Томлинсон. — Никогда этого не замечал. — Совсем немного, — шепчет Гарри, ступая за Луи вверх по широкой лестнице. — Я уверен, что в твоей комнате полный беспорядок. Насколько рисунков из детства. Может быть, большая статуя Человека-Паука. — Ты только что назвал меня грязнулей? И ботаником? — Луи приподнимает одну бровь, не в силах сдержать улыбку, потому что Гарри частично прав. — Я ошибаюсь? Луи тяжело вздыхает. — Я честно предупреждаю. Я действительно пытался убраться. Он собрал всю грязную одежду с пола и бросил её в корзину, но тем не менее парочка носков выглядывает из-под комода, а несколько футболок — из кромок шкафа. — Я знал это, — произносит Гарри с торжеством в голосе, когда они входят в комнату Луи. — Я знал, что тебе нравятся Марвеловские штуки. Стены Луи увешаны чем только можно. Плакатами групп, супергероями, футбольными легендами, рисунками Эмми. На полу мягкий бежевый ковёр, потому что парень любит ходить босиком, иногда также ему нравится сидеть с кипой бумаг на коленях, готовых к заполнению. Как ни странно, не только с набросками членов. — Не будь таким самодовольным. Ты ещё много не знаешь обо мне, — Луи садится в центр своей постели в индийском стиле. — Скандальные, ужасные вещи. Гарри в ответ пожимает плечами и присоединяется к нему, ложась рядом на живот и скрещивая руки под щекой. Луи хочется провести пальцами по волосам младшего, коснуться маленькой ямочки в нижней части позвоночника, когда старая чёрная футболка задирается. Хочется засунуть палец в маленькую дырочку в ткани на плече Гарри. — Ну, я хочу. Я хочу знать всё, что ты хочешь сказать мне, — Стайлс переворачивается на спину, руки покорно занимают своё место на животе, одно колено поднимается вверх. Он выглядит так обыденно, так по-домашнему, что Луи тяжело отвести взгляд. Он спрашивает себя, должен ли он рассказать Гарри про свою ориентацию, или, может, тот уже давно обо всём догадался. Всё казалось проще с Гарри. — Это кудри. Они заслуживают доверия. Я бы, скорее всего, рассказал тебе, что ворую чужое белье, сам того не желая. — Ладно, — Гарри лениво улыбается, закрывая глаза. Луи ложится рядом с ним, сворачиваясь калачиком на боку. — Что ты ответишь, если я… Если я скажу тебе… Стайлс открывает глаза, видимо, ощущая внезапное волнение Луи. Он переворачивается на бок, так что теперь они оказываются лицом к лицу, и засовывает руку под подушку. — Продолжай. — Если я скажу тебе, — парень издаёт хриплый смешок, его сердцебиение учащается, когда Гарри упирается костяшками пальцев в его предплечье и аккуратно начинает проводить ими вверх и вниз по его коже. — Что, эм, если вместо женского белья я бы украл… мужское, что бы ты сказал? Гарри не отдаляется, не пугается и не замирает. Он оборачивает руку вокруг талии Луи и притягивает его к себе так близко, что кончики их носов почти соприкасаются, как и колени. Они вместе лежат на его подушке, и Луи тут же приходит в голову то, что, когда он ляжет спать, он, скорее всего, почувствует запах Гарри на наволочке. Он чувствует спокойное дыхание Стайлса на своих губах, когда тот отвечает: — Тогда я бы сказал: «Надеюсь, что бельё было не слишком грязным, только если это не твой пунктик, и надеюсь, что ты счастлив». Луи смеётся с облегчением даже при том, что знает, что в его словах не было ничего, о чём следовало переживать. Он вспоминает, как Гарри говорил ему, что уже целовался с мальчиком, но, чёрт, ему так страшно его спрашивать об этом. — Я могу спросить тебя кое о чём? — наконец набравшись храбрости, говорит Луи, лениво теребя простыни в том, почти несуществующем пространстве между ними, где он уместил свои руки. Он может чувствовать жар, исходящий от Гарри, и ему хочется чертовки утонуть в парне. — Конечно, — Гарри потирает спину Луи, отчего футболка немного задирается в движении. — Это по-другому? Ну, когда ты целуешься с парнем? И я знаю, что ты не такой, ты говорил, что это было не так здорово для тебя, но… это ощущается по-другому? Гарри молчит, размышляя об этом. Удерживать взгляд становится тяжело, но Луи не мог бы отвести его, даже если бы попытался. — Немного. Это, эм, немного грубее. Если у него есть щетина. Щёки девочек мягче, как правило, но не всегда. Не то чтобы я целовал многих девушек, — его рука возобновляет ленивое движение вверх и вниз по спине Луи, кончики пальцев задевают голую кожу поясницы шатена. Он чувствует это во всём теле до самых кончиков пальцев. — Так ты никогда не- — Не хотел… Ты знаешь. Я целовал нескольких девушек. Это не чувствовалось правильным. Он не говорит, что когда-то пробовал. Один раз в мужской раздевалке в своей старой частной школе. Он попросил об этом своего лучшего друга, который тут же оттолкнул его с отвращением на лице и рассказал всем, что Луи пытался поцеловать его. После этого Томлинсон был вынужден сменить школу. — Я могу, эм, — тихо произносит Гарри, облизывая нижнюю губу. — Я могу… поцеловать тебя. Если хочешь. Чтобы понять, каково это. Не бойся… Я никому не расскажу. Даже не– — Гарри, — Луи приходится напомнить себе, как дышать, думать. — Я не считаю, что это… Что, если это всё испортит? Что, если Гарри начнёт ненавидеть его? Луи не сможет справиться с этим. — Я не думаю, что это случится, если мы… если мы оба хотим этого, — рука Гарри замирает на спине Луи, и отсутствие движения странно приводит старшего к мысли о тяжести руки Гарри. Теплоте его прикосновения. — Ничего не изменится. Это просто. Просто поцелуй. Луи изо всех сил пытается не поддаться искушению. Это так соблазнительно, что его пробивает дрожь от необходимости сократить расстояние и почувствовать вкус мягких пухлых губ Гарри. — Ты предлагаешь это только потому, что чувствуешь себя нехорошо из-за меня? — спрашивает он, сводя это всё к шутке, потому что часть его переживает, что Гарри делает это только ради подвига. — Нет, Лу. Нет. У тебя может быть любой, кого ты только пожелаешь. Я просто, — Стайлс пристально смотрит на Луи, медленно опускает ресницы и моргает, переводя взгляд на руку Томлинсона, покоящуюся на кровати между ними, — подумал, что это может быть лучше для тебя, если бы ты смог сделать это, не переживая о том, что кто-то расскажет, и… — он замолкает, расстраиваясь. — Глупая идея, да? Мы можем забыть, что я когда-либо- — Нет, я хочу, — Луи видит, как лицо Гарри слегка краснеет после этих слов, отчего чувствует себя ужасно до такой степени, что хочет ударить себя и начать умолять не запарывать всё окончательно. — Я не думаю, что я когда-либо чувствовал себя более комфортно с кем-то, чем с тобой. Он слегка тянет Гарри за воротник футболки и делает глубокий вдох. — Я хочу. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто я использую тебя. — Это неплохой вид использования, Лу, — спокойно отвечает Гарри, уголки его рта приподнимаются в робкой улыбке, хотя лицо по-прежнему пунцовое от смущения. — Я предложил это. И это не похоже на… Это просто один поцелуй. Это будет очень приятно. Немного похоже на объятия, просто… добавим немного наших губ. Луи хихикает в ответ. — Это самая лучшая вещь, которую ты когда-либо говорил. — Спасибо, — смущённо отвечает Гарри, но тем не менее между ними витает лёгкое напряжение, поскольку Стайлс ждёт, когда Луи ответит ему «да» или «нет». Томлинсон ещё даже не поцеловал парня, но уже медленно сгорает, а его сердце бешено колотится. Он знает, что если сделает это, то проведёт всю свою жизнь, вспоминая этот момент, будучи в курсе, что для Гарри это была просто приятная вещь, просто ещё один поцелуй, который для него ничего не значит. Луи такой чертовски эгоистичный. Всегда таким был. Он хочет обладать чем-то просто по щелчку пальцев. — Могу я тогда поцеловать тебя? — спрашивает он, наклоняясь ближе, пока его нос не задевает нос Гарри. — Сам? — Да, конечно, — шепчет Стайлс, кончиками пальцев касаясь лопаток Луи. — Иди сюда. Томлинсон нервно облизывает губы и скользит рукой от воротника Гарри вверх к его щеке, испытывая чувство, будто никогда в жизни никого не целовал. Возможно, так и есть. Он никогда в жизни не целовал кого-то, к кому так много чувствовал. Это огромная разница. Их слегка приоткрытые губы встречаются в мягком, лёгком поцелуе, едва касаясь. Луи всё равно дрожит, подавляя стон в глубине горла, когда решительно прижимает свои губы крепче к губам Гарри. Тот подпрыгивает от неожиданности, резко выдыхая через нос, и целует в ответ ещё сильнее, острыми зубами царапая нижнюю губу Луи. Сердце импульсивно стучит в груди и рвётся наружу. Футболка противно прилипает к спине. Кудряшки Гарри мягкие и находятся прямо в том месте, где Луи не может остановить себя от прикосновения к ним и от того, чтобы потянуть за них. Парни делают вдох и снова встречаются губами, создавая такое идеальное прикосновение, что голова Луи начинает кружиться. Целовать Гарри — это словно найти что-то, что Луи потерял и забыл об этом. Словно он уже знал эти губы. Эту мягкую влажность. Нежное давление зубов Гарри. Дрожь его ресниц на щеках Луи и тихие звуки, которые он не может не издавать. «Я знаю тебя», — хочется вцеловать в рот Гарри, зажимая его нижнюю губу, теряясь, потому что Луи не может вспомнить как, когда или почему… Это похоже на попытку удержать воду в ладони. Может, если он поцелует Гарри глубже, то вспомнит все недостающие части? Они разрывают поцелуй, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу лбами. Звук их дыхания кажется диссонансом с оглушающей тишиной. Луи скользит рукой по волосам Гарри, целуя кончик его носа, потому что. Просто так. Это первый и последний раз, когда он действительно может позволить себе это, и осознание действительности болью отдаётся в груди. — Спасибо, — шепчет Луи, ненавидя себя за то, насколько хрипло звучит его голос. За то, что он не может сдержаться, проходясь пальцем по мягкой щеке Гарри, прежде чем окончательно заставить себя отстраниться. Гарри проводит рукой по его пояснице, не отпуская. — Не уходи. Он не хочет уходить, ему просто нужно немного расстояния между ним и красным опухшим ртом Гарри. Но он подаётся вперёд за ещё одним поцелуем, которому не находит оправдания. Он ошибался. Одного поцелуя с Гарри никогда бы не будет достаточно. Это лишь заставляет его сильнее жаждать. «Ни к чему не приведёт». — Хорошо, — лениво улыбается Гарри, поглаживая нижнюю часть спины Луи. Он кажется потрясённым. Неуверенным в себе. — Эм, что скажешь? Тебе понравилось? Ты не жалеешь об этом? Насколько драматичным будет звучать, если Луи скажет, что он никогда не сможет поцеловать кого-либо, не сравнивая этого человека с Гарри? — Конечно, нет, это лучший поцелуй, который у меня когда-либо был, — признаётся Луи, переплетая свои ноги с конечностями Гарри. — Я уверен, что я действительно гей. Спасибо, что помог мне осознать это. — Лу? — тихо спрашивает Стайлс, обнимая старшего и пряча лицо в сгибе его шеи. — Что такое? — Я чувствую себя немного странно, — смущённо отвечает кудрявый. Томлинсон прижимает Гарри ближе, волнуясь. — Это потому, что мы– — Нет, — сразу отвечает тот, качая головой. — Я имею в виду. Не потому, что мы поцеловались, просто… мне кажется, что я упускаю что-то, знаешь, как… Не знаю. Я не могу объяснить это. Словно я что-то забыл? Кожа Луи тут же покрывается мурашками. Он вздрагивает, говоря себе, что не чувствует то же самое. — Если ты намекаешь на то, что мы должны работать над сочинением по английскому, мне придётся остановить тебя прямо сейчас. Гарри щипает Луи за бок, немедленно смягчая это извиняющимися движениями пальцев, даже несмотря на то, что это было не больно. — Почему я терплю тебя? — Потому что я дарю самые лучшие объятия? — шелестит парень за ухом младшего, делая вид, что не чувствует, как тот дрожит. — Я требую качественные обнимашки. Их трудно найти. — Очень мужественно! — Эй, — протестует Гарри, тепло дыша в шею Луи. — Обнимашки — это не по-мужски. Луи борется с улыбкой и проигрывает. — Кто тебе это сказал? — Моя мама, — обиженно отвечает Гарри. — Хорошо, я дам тебе это. Он не должен чувствовать себя так легко, находясь рядом с Гарри. Быть так близко к нему, не ощущая себя неловко после того, как они поцеловались. — Надеюсь, это не жутко или что-то вроде того, но ты очень хорошо пахнешь, — говорит Стайлс, прижимая нос к ложбинке горла Луи, и, возможно, шатен слишком рано заговорил и сглазил. В некотором смысле это так и есть. — Как и ты. Он лениво играет с локонами на затылке младшего, не говоря о том, что иногда запах Гарри вызывает у него дежавю. От того пахнет чем-то сладким и странно знакомым. — Стараюсь изо всех сил, — отвечает Стайлс и уговаривает Луи лечь на спину, садясь на него сверху и зажимая своё бедро между бёдер Луи. Он задаётся вопросом, так ли это ощущается — быть частью одного целого. Стали ли бы их сердцебиения синхронными, если бы они долго просидели так. — Это нормально? — спрашивает Гарри. — Да, всё хорошо, — а ещё он тёплый. Настолько тёплый, что это посылает горячие искорки удовольствия по телу Луи. Трудно поверить, что он не знает этого мальчика в течение многих лет. Что может быть настолько комфортно рядом с ним за столь короткое время. Гарри тихо выдыхает в ключицы Луи и слегка пробегается кончиками пальцев от плеча парня вниз до внутреннего сгиба локтя. — Кстати, я обычно не делаю этого, — говорит Томлинсон, будучи уверенным, что Гарри не увидит его смущённое лицо и то, как неловко он себя чувствует. — Что это? — Это всё… Позволять людям прикасаться ко мне так, как делаешь это ты, — Луи закрывает глаза, слушая, как спокойно бьётся сердце в груди Гарри. — Это, должно быть, колдовство. — Так и есть, — бормочет Стайлс Луи в грудь. — Я обманул тебя. На самом деле я мстительная старая ведьма. Мщу тебе в форме обнимашек. Беспокойство зарождается в груди Луи, заставляя сердце биться быстрее. Он моргает, сжимая футболку Гарри в руках. «Думаешь, можешь отнять то, что принадлежит мне? Как насчёт того, чтобы я отнял то, что принадлежит тебе?» Чёрные глаза, огонь и смех. Кровь, стекающая по костяшкам его пальцев. — Ты в порядке, Лу? Его ответ прерван мягким стуком в дверь, прежде чем та открывается. Он нерешительно моргает, надеясь, что Гарри не чувствует его дрожь. — Так-так, кто это у нас? Знаменитая Эмми? — довольно спрашивает Гарри, садясь на кровати и поднимая Луи. Шатен наблюдает за тем, как Стайлс садится на колено перед его сестрой и целует её руку, которая выглядит такой крошечной в огромной ладони Гарри, и Луи не может побороть улыбку, забывая об эхо в голове. Наверное, ему когда-то это приснилось, и он вспомнил об этом только сейчас. Эмми ухмыльнулась Гарри, поражённая. Всегда хорошо знать, что его семья обладает нулевым иммунитетом к обаянию Стайлса. И, несмотря на то, что ему нравилось быть в центре внимания младшего, провести остаток дня, будучи прижатым к его боку, пока Эмми цепляет блестящие банты на волосы Гарри, так же хорошо. Позже той ночью, когда Гарри уже ушёл домой, Эмми даёт Луи свой рисунок, на котором изображены он и Гарри, где у них вместо глаз сердечки, и, возможно, он вешает его на стену, и это не ощущается чем-то неправильным. Возможно, на этот раз его сон будет спокойным.

*****

Он знает, что мечтает о другом, когда открывает глаза, стоя посреди большой декоративной гостиной, с огнём, сверкающим в камине. Он держит поднос с чашкой чая и пытается не пролить. Прежде чем он смог собрать свои мысли воедино, ноги уже ведут его в вперёд, мимо рояля с нотами, лежащими поверх крышки, деревянные ножки которого украшают маленькие белые чехлы. Всего несколько недель назад, когда дом был пуст, они сидели на скамье, и мальчик пытался научить Луи играть. Вспоминать об этом больно. Женщина, сидящая в кресле у камина, его не узнаёт. Она одета в плотный тёмно-синий корсет, ровно держащий её спину и плавно переходящий в тяжёлую юбку до пола, которая не кажется удобной. Она, похоже, не выглядит задумчивой, брови её нахмурены, а взгляд потерян, когда она смотрит на огонь. Сморщенные ноги и тёмные круги под глазами прибавляют ей возраста. — Можешь оставить, — говорит она, побуждая его продолжить движение. Он откладывает поднос на небольшой деревянный столик сбоку и ждёт, пока она переключит внимание. — Доктор Гал сказал, — тяжело дыша, начинает говорить она, — сказал, что только Божье чудо может спасти его, — она поднимает чашку и двумя руками прижимает её к груди, не отпивая. — Но чудес не бывает. Луи не отвечает, зная, что не ему говорить, да и его горло слишком болит. — Посмотри, какие богохульственные вещи я говорю. Но прислуге, однако же. Если бы Маргарет увидела, она бы отправила меня в Бедлам. Затем она впервые за всё время переводит взгляд на него, с упрямством поднимая подбородок, но что-то в её глазах почти заставляет парня отшатнуться. Страх. Луи никогда раньше не видел её испуганной. Не перед кем-то другим и уж точно не перед людьми ниже её по положению. Он отчаянно желает оказаться там, а не здесь. — Он думает, я не знаю. Что я слепа к его душевным порывам, — она улыбается, осуждая сама себя. — Мать всегда знает. Есть причина, по которой он никогда ни за кем не ухаживал, не так ли? Он выдерживает её исследующий пристальный взгляд, хотя не хочет ничего больше, чем перевести свой на землю. — Я думаю, стоит дать ему Лауданум. Заставить его… — она замолкает и снова отворачивается. Луи медленно отходит, но бежит в медицинский кабинет в ту же секунду, как выходит из её поля зрения. Ему наплевать на двусмысленный взгляд поварихи и на своё собственное положение в доме. Он не заботится ни о чём, кроме лежащего в постели за полузакрытыми ставнями мальчика. — Ты, — выдыхает тот в момент, когда Луи заходит в комнату. Мальчик слабо улыбается, его кудрявые волосы спутаны на потном лбу и висках. — Прости, что так ужасно выгляжу, когда ты сам такое чудо. Губы Луи дёргаются в улыбке, его подбородок дрожит в попытке сдержать слёзы. — Ты никогда не выглядишь ужасно, не будь дурачком. — Дурачком, говоришь? Я думал, я герцог. Такая дерзость требует наказания. Может быть, хорошей порки, — хрипящий кашель вырывается у него из лёгких, забирая остатки цвета из его и так бледного лица. Луи спешит к его кровати и присаживается сбоку. Сердце бешено носится в его грудной клетке, пока он считает капли Лауданума в голове, поддерживая голову мальчика и аккуратно поднося ложку к его рту. Он вытирает капельки крови с уголка его губ большим пальцем. — Я ловлю тебя на слове. — Не надо, — слабо говорит парень, отталкивая Луи липкой ладонью. — Ты тоже заболеешь. — Мне все равно, — отвечает тот, укладываясь на матрас и располагая голову на слабом плече мальчика. Всё в нём стало таким маленьким и хрупким. Как будто лёгкое дуновение ветра может раскрошить его на кусочки. Луи просто хочет крепко прижать его к себе и никогда не отпускать. В действительности он не может сделать ни одну из этих вещей. — Я не хочу быть здесь без тебя. — Любимый, — говорит он, и Луи чувствует горячие слёзы, брызнувшие из-под век, и мягкое прикосновение пальцев к шее. Он должен быть сильным ради них, но не может остановиться. — Не делай всё сложнее, чем… уже есть. Луи выдавливает смешок в изгиб плеча парня, что уже почти не пахнет им. Он пахнет потом, болезнью и смертью, и Луи плачет, потому что, несмотря на то, как сильно он пытается держаться, присутствует чувство, что он хватается за воздух. — Мы можем… Возможно, деревенский воздух поможет. Или найдём нового доктора. Сделаем что… — Уже поздно. Я не, — мальчик тяжело сглатывает, — не переживу путешествия. — Но я люблю тебя, — шепчет Луи и прижимается щекой к впалой скуле Гарри. — Я тоже люблю тебя, — его глаза лихорадочны и мокры от слёз и от невысказанного «мы всё равно никогда не сможем быть вместе так, как хотим». Когда Луи прижимает губы в отчаянном поцелуе к его кровавому рту, горьковато-сладкому, как пенни, он знает, что будет помнить Гарри всегда, даже после собственной смерти.