Play the Odds

Декабрь Лиам ждет около пяти секунд после того, как Гарри получает свой второй утренний поцелуй от Луи, и Луи, наконец, выходит за дверь, прежде чем взорваться окончательно. — Зачем вы делаете это? — спрашивает он, со всей силы хлопая рукой по столу. Найл резко подпрыгивает, отчего его кофейная кружка подскакивает вместе с ним; Гарри же останавливает свою вилку на полпути ко рту, сироп с его вафли медленно капает обратно на тарелку. — Боже, Пейно, — бормочет Найл. — Что делаем? — недоуменно спрашивает Гарри. — Это, — шипит Лиам, неопределенно махая рукой, что вообще ничего не объясняет. — Я думал, что вы это прекратили, чувак. Я думал, что ты сдался. — С чего бы это? — спрашивает его Гарри, немного расстроенный словами друга. — Это… это глупо — целовать друг друга из-за чертового пари! — наконец выходит из себя Лиам. Его щеки вмиг становятся пунцовыми, потому что он ненавидит ссориться, и обычно Гарри жалеет его, но не в этом случае. Он понимает, почему возникло это противостояние, со стороны это выглядит слишком слащаво, но решает не концентрироваться на этой информации прямо сейчас. — Я не собираюсь сдаваться, — осторожно отвечает Гарри. — В самом начале мы обсудили, что нам понадобится несколько месяцев, чтобы, наконец, добраться до тысячи. Скорее всего, все закончится в феврале или около того. — Нет, это не… — Лиам тихо рычит. — Найл, помоги мне. Найл прекращает попытки оттереть кофейное пятно на новеньких джинсах и откашливается. — То, что Лиам так красноречиво пытается сказать, заключается в том, что поцелуи стали частью вашей повседневной жизни. — Да, — кивает в подтверждение Лиам. — Точно. Гарри хмурится. — Я… не понимаю. Почему это тебя так расстраивает? — Потому что мы любим тебя, чувак! — кричит Лиам, подбрасывая руки в отчаянии. — И мы любим Луи и прекрасно понимаем, что эти ваши поцелуйчики не закончатся хорошо. Никогда ничего подобное не закачивается хорошо. Ты прекрасно это знаешь. — Нет, — тихо отвечает Гарри, осторожно откладывает свою вилку, с частью вафли, застрявшей на конце, в сторону и складывает руки на груди. — Я не знаю, поэтому, пожалуйста, объясни мне. — Это… — Неразделенная любовь, вот что, — заканчивает за него Найл, все еще потирая салфеткой бедро. Хорошо. Что… что? Это… это не то, что Гарри ожидает. Ото всех. Безответная любовь… Значит, один из них влюблен в другого? Это означает, что Луи влюблен в него? Найл и Лиам что-то знают? — Что? — хрипло отвечает Гарри. — Хаз, давай, — говорит Лиам, концентрируя на нем взгляд. — Не прикидывайся идиотом, мы все знаем. Давай же. — Лиам, честно говоря, я понятия не имею, о чем ты говоришь. — Послушай, Гарри, — вздыхает Найл, наконец, переставая мучать пятно, пристально смотря на Гарри. — Нас не было с самого начала вашей дружбы с Луи, но мы знаем друг друга почти четыре года. Ты можешь довериться нам. — Я, — Гарри громко смеется, запуская пятерню в волосы. — Я не понимаю, я буквально не имею понятия, о чем ты говоришь. — Эйч, мы знаем, что ты влюблен в Луи с семи лет! — улыбаясь, терпеливо поясняет Найл. Гарри смеётся настолько сильно, что начинает кашлять, его горло жжет от внезапного потребления слишком большого количества воздуха внутрь. Лиам наклоняется и бьет его по спине, что не делает ничего, чтобы очистить его дыхательные пути, но, по крайней мере, боль в спине уменьшает жжение в горле. — Я не… — хихикает Гарри, качая головой. — Ладно, в свое время мне нравился Луи больше, чем друг. Но это было десять лет назад! Я был ребенком. — Гарри, ты можешь поговорить с нами, — искренне говорит Лиам. — Мы хотим помочь тебе. — Тут уже нечему помогать! — стонет Гарри. — Это было в то самое время, когда мы были моложе, когда мне было десять или около того, я был первым человеком, кому Луи сказал, что он гей. И, вроде, я даже не знал, что такие люди бывают, понимаете? Но Луи объяснил, что это значит, и, я не знаю… во мне что-то щелкнуло. Внезапно появился смысл. Вот почему я не хотел делать смешные вещи и общаться с ними. Девочки меня не привлекали. Найл осторожно гладит Гарри по руке, хотя это не такое уж и плохое воспоминание; у Гарри была мама и Джемма и хорошая компания друзей, он никогда не страдал ни от одной своей мысли или чувства. И, конечно, у него был Луи. Луи всегда был рядом. — Я думаю, что это, в какой-то степени, изменило меня, — продолжает Гарри. — Когда мои друзья делали смешные вещи, чтобы произвести впечатление на девушек, я делал то же самое, но только чтобы произвести впечатление на Луи. И я не хотел встречаться с девушками, потому что единственный человек, с которым я хотел провести время — Луи, — Гарри слабо улыбается, ероша волосы снова. — Все смешалось у меня в голове, наверное, потому что я автоматически предположил, что, поскольку Луи является моим лучшим другом и я всегда хотел быть рядом с ним, то, если он гей, то и я, наверное, тоже… это означало, что я влюблен в него, верно? Лиам кивает. — Верно. — Но это не так, — машет рукой Гарри. — Это не любовь, это… я не знаю. Безумное увлечение и восхищение, я думаю. Луи всегда поражал меня, таким образом, неудивительно, что мой маленький десятилетний ум решил, что это любовь. — Но, дружище, — начинает Найл, на что Гарри лишь качает головой. — Нет, — мягко перебивает его он. — Вы двое верите в нечто большее, когда на самом деле это не так. Я не люблю Луи, между нами нет нечто большего, он просто мой самый лучший друг. Это пари ничего не испортит, потому что между нами нет ничего, чтобы можно разрушить. — Гарри, — Лиам замолкает. Его лицо печально, и Гарри не может понять, почему. Это абсолютная правда, каждое слово; несмотря на то, что эти двое, семьи Луи и Гарри, друзья детства, все их университетские друзья и случайные незнакомцы на улице думают, что они вместе, на самом деле, между ними никогда не было ничего романтического. По сути, эти поцелуи на спор — самое большее, что между ними было. И то, те выходят скорее чисто формальными, мимолетными и, на худой конец, безэмоциональными. — Однако, — продолжает Найл, и у Гарри возникает чувство, словно Хоран ходит вокруг да около, пытаясь быть тактичным. — Должно быть, странно, правильно? Что твой первый поцелуй с ним случился из-за пьяного спора? Это странное чувство. — Ну, — Гарри пожимает плечами, окончательно разочаровываясь в своем завтраке, поднимая полупустую тарелку и относя ее осторожно на мойку. Гарри включает воду, и пока она нагревается, он обратно поворачивается к Лиаму и Найлу. — Я думаю, это не странно, потому что это не был наш первый поцелуй. — Хм… — Гарри виновато смотрит на Лиама. — Что? — На самом деле, — говорит Гарри, выдавливая на губку чистящее средство. — Мы поцеловались впервые, когда мне было одиннадцать, и потом, когда мне было, я не знаю, тринадцать или около того? Потом в пятнадцать, потом в восемнадцать. Так что это был не наш первый поцелуй. — Гарри, — стонет Найл. — Какого черта. — Да, — продолжает Гарри, смывая водой сладкий сироп. — Технически, он был моим первым. Буквально за две секунды из рук Гарри забирают мокрую тарелку, выключают кран и усаживают обратно за стол. Лиам смотрит на Гарри, выпучив глаза, а Найл выглядит так, словно сейчас загорится от нетерпения. — Попробуй еще раз, — просит он настойчиво. — Начни сначала и расскажи нам всю историю. — И ничего не пропускай. Гарри закатывает глаза, удивляясь тому, как его друзья могут быть такими драматичными, и начинает повествование истории с самого начала. 152 — 145

_______________

— Эй, — говорит Гарри намного позже, когда солнце заходит за горизонт, и у них с Луи заканчиваются занятия. Они гуляют вдоль пустой улицы, наблюдая, как зимний лунный свет отскакивает от затемненных окон и припаркованных автомобилей, и ищут уютное кафе и передышку от квартиры на несколько минут. Ну, последнее — больше для Гарри, чем Луи; если он еще раз будет пойман Найлом или Лиамом после того, как рассказал им реальную историю их первого поцелуя с Луи, он просто взорвется. — Эй, — Луи легонько ударяет Гарри в плечо, когда тот не продолжает свою мысль. — Я говорил с Лиамом и Найлом сегодня, — тихо говорит Гарри, наконец, заканчивая предложение, которое он начал. — О нашем первом поцелуе. О том, который случился, когда мы были детьми. Луи довольно мычит, приподнимая бровь. — Когда тебе было пятнадцать? — Нет, нет, — отвечает Гарри. — Еще раньше. — Ох, когда тебе было тринадцать, верно? — Нет, — повторяет Гарри, хмурясь. — Самый первый, — Луи замолкает, смотря на улицу перед ними. — Когда мне было одиннадцать, — но слова тонут в глуповатой тишине. — Луи. Ты не помнишь свой первый поцелуй? Ты был там! Луи неожиданно начинает громко смеяться, хитро улыбаясь в ответ. — Да, я помню. Как я мог забыть? — Ах, ты мудак, — хихикает Гарри. — Ты меня напугал. — Всегда, дорогой. В любом случае, почему ты обсуждал наши неосмотрительные поступки с этими придурками? — Им было любопытно, — пожимает плечами Гарри. Холодный ветер проворно залазит под пальто, отчего Гарри ежится и прячет свою руку в сгибе локтя Луи, прижимаясь поближе. Он подбирает тщательно свои следующие слова, словно выбирает шоколад из коробки в ассортименте. — Они, кажется, думают… они думают, что наше маленькое пари, возможно, причинит нам боль. Я не знаю. Мне от этого неловко… — Почему тебе от этого неловко? — Не знаю. Мы были под влиянием… ну, тех чувств, что испытывали друг к другу, когда были младше. Луи несколько секунд молчит, а потом все же отвечает: — Да. Странно. — Я сказал им, что у меня нет к тебе чувств, но они настаивали на обратном, — Гарри невесело усмехается, пряча подбородок в шарф от ледяных пальцев ветра, кружащих вокруг него. — Они были так уверены, что это что-то значит, так как ты украл мой первый поцелуй, но я сказал им, что это не так. Луи мычит в ответ, поворачивая за угол, забегая внутрь темной маленькой кофейни, в которой они часто зависают. Праздничных украшений особо-то и нет, на елке в углу горит всего половину лампочек, фальшивый вокал Мэрайи Кэри с треском раздается из динамиков в углу. Есть свободный диван у окна, и тем не менее, это — то, где Гарри и Луи прячутся от всего остального мира в компании кофе, кружек, согревающих их руки, и исходящего от напитков пара. — Ты был тоже моим первым, — тихо говорит Луи. Его брови нахмурены в раздумье, губы поджаты. — Что? — Мой первый поцелуй, — отвечает он, все еще задумчиво. — Когда мне было тринадцать, а тебе одиннадцать. Гарри шокировано моргает. — Но ты сказал, что Джейсон Самбора- — Не-е, я поцеловал его после того, как поцеловал тебя, — спокойно отвечает Луи. — Ты мой первый. — И второй, и третий, — шутит Гарри, думая о невинности первого прикосновения губ. Мягкие и сладкие, потрескавшиеся губы еле соприкасаются, оставляя после себя послевкусие чая и нервозности; голос Луи становится на октаву выше и мягче, но, тем не менее, остается вредным, прося подождать и попробовать еще раз, — что Гарри и делает. Он прижимается к Луи, обмениваясь поцелуй за поцелуем, узнавая то, как ощущаются прикосновения чужих губ к своим и насколько эти действия идет вразрез с ожидаемыми. — Правда, — ухмыляется Луи. — Ты определенно мой первый поцелуй. — А потом, — хихикает Гарри, забегая немного вперед, — пару лет спустя нам пришлось попробовать это снова, потому что узнали, что можно использовать язык, но мы не знали как. — Мы разобрались с этим довольно быстро, не так ли? — И когда мне было пятнадцать, ты поцеловал меня снова. Я уже и не помню, почему. — Потому что были пьяны. Оба. — Ох, точно. И когда мне исполнилось восемнадцать лет, когда я получил свои- — Права, да. Боже, я и забыл. — А теперь… — Теперь, — соглашается Луи, тихо посмеиваясь. — Сейчас мы делаем это ежедневно. — Да, но это ничего не значит, — отвечает лениво Гарри, потягивая свой кофе. — Я имею в виду, это только ради пари. — Да, конечно, — соглашается Луи. — Но все равно, представь, как бы объяснил это десятилетней версии себя. Гарри смеется и откидывается назад, его рука автоматически ложится Луи за плечи. Он целует Луи в макушку головы, и впервые за месяц он не помнит счет; ставка возобновится завтра. Это… это только для него. 152 — 145

_______________

Когда у Гарри появляется возможность вернуть Луи должок, за то, что он заставил миссис Багмен из магазинчика поверить в их неземную любовь, — которая, по ее мнению, «просто восхитительна, после Дэвида и Джонатана», и эта лесть ничуть не убедила Гарри, что ей вовсе не четыре тысячи лет, — он решает воспользоваться ею. Это — пятая неделя их пари, середина декабря, холодный зимний ветер хлещет Гарри в лицо, когда он перепрыгивает через три ступеньки, чтобы быстрее добраться до входной двери их квартиры. Повозившись немного с ключами, в итоге он открывает дверь, вешает свой рюкзак на крючок в дверном проеме, мешая грязную слякоть под ботинками. У него есть двадцать минут, чтобы схватить фартук и добраться до продуктового магазина прежде, чем он опоздает на работу, и он не думает ни о чем, но возможно что-то есть в холодильнике, что можно взять с собой для перекуса, когда слышит резкий смех Эда в глубине квартиры. Гарри, который не считает себя особо хитрым, немедленно прижимается к стене рядом с дверным проемом в гостиную. Он включает все скрытности своего тела и как можно быстрее заглядывает за угол. О, прекрасно. Абсолютно прекрасно. Луи окружен людьми, которые, Гарри абсолютно точно уверен, не знают о пари — Луи не расскажет им об этом до тех пор, пока не победит, Гарри уверен в этом на сто процентов. Если Луи проиграет, то просто притворится, что это никогда не происходило, и никто из их знакомых, за исключением Найла и Лиама, ничего не узнают; но если он выиграет, он расскажет абсолютно всем, кого он когда-либо встречал, а потом отмахнется, словно это пустяк — ведь обыгрывать Гарри в спорах в порядке вещей, — даже сидя в самом центре толпы. Лиам, Перри, Эд, друзья Луи Джейд и Стив, и еще парочка знакомых лиц громко поют, большинство из них держит инструменты или сигареты. Перри поет 4 Non Blondes, а Стив выбивает сопутствующий ритм на журнальном столике. Разговоры и музыка сливаются друг с другом, и все настолько идеально, что Гарри не мог бы вообразить что-то лучше, даже если бы попытался. За исключением… — Приятель, что ты. — говорит рядом с Гарри Найл, заставляя тем самым его подпрыгнуть от неожиданности. Гарри быстро прижимает ладонь ко рту Найла, а затем прислушивается к разговору, доносившемуся из комнаты; когда тот не стихает, Гарри облегченно вздыхает, умоляюще смотрит на Найла и, наконец, убирает ладонь с его лица. Брови блондина приподнимаются в немом вопросе. — Эм. Что это было? — Я хочу отплатить Луи за то, что он сделал в продуктовом магазине, — шепотом поясняет Гарри. Восхищенная усмешка появляется на лице Найла. — Ох, из-за твоей постоянной клиентки? Она по-прежнему думает, что вы реально вместе? — Да, и она приходит в магазин теперь чаще, в надежде увидеть нас вместе снова, — говорит Гарри. Найл смеется, его лицо вмиг становится красным, поскольку он пытается вести себя тихо, на что Гарри недовольно шипит на него. — Она привела друзей, Найл! Словно мы — это какое-то шоу! — Боже мой, вот умора, — говорит Найл, вытирая слезы из-под глаз. — Хорошо. Мне нужно что-то делать? — Просто иди туда и не будь слишком подозрительным, — говорит Гарри, подталкивая Найл вперед. — И не помогай Луи, когда он попытается объяснить ситуацию с помощью тебя. Найл салютирует, затем направляется обратно в гостиную. Гарри проверяет свои часы — у него в запасе есть восемнадцать минут, чтобы добраться до продуктового магазина. Если все пойдет как планировалось, оно будет стоит того, что ему придется бежать, как в жопу ужаленный, — Гарри делает вдох, ехидно улыбается и входит в гостиную. В гостиной царит такой ажиотаж, что никто даже не замечает его (за исключением Найла, который смотрит на Гарри с выражением плохо скрытого злорадства, и кто точно больше никогда не будет приглашен в секретный план Гарри никогда снова); но потом движения Гарри замечает Луи, потому что привстает со своего места и произносит: — Хазза, привет, что- Гарри перебивает его, подползает к нему на коленях и соединяет их рты вместе. — Мпхч! — пищит Луи Гарри в губы, поднимая руки от удивления. Они потратили последние почти полтора месяца, избегая рты друг друга, целуя только в места, которые можно отнести к платонически безопасной зоне — щеки, лоб, руки, плечи. Даже любимое место Луи — внутренняя часть запястья Гарри — не прошла фейсконтроль, так как они чувствовали, что та находится на грани между «хорошо» и «слишком много»; этот поцелуй срывает все засовы, отправляя Гарри прямиком в бездну. Их рты остаются закрытыми, никаких языков или что-либо похожее, но настойчивое давление достаточно чувственное, чтобы послать по телу Гарри мурашки, его плечи и спина напрягаются, помогая ему остаться в той же позе, от бедер Луи исходит тепло, а руки Гарри лежат на его щеках. — Эээ? — говорит Эд, но никто больше не говорит ни слова. Гарри слышит, что Лиам раздраженно вздыхает, зная, что Гарри сделал это специально: украл немного внимания и оставил Луи в труднообъяснимой ситуации. Луи больше не пытается вырваться, его руки вцепляются Гарри в локоть, и Гарри думает, что все получилось, и сейчас он может отстраниться и уйти в закат, покачивая бедрами. Он решает оставить пару вишенок на верхней части этой фантастической ситуации, делая серию быстрых, интимных поцелуев внизу горла Луи. Прежде чем отстранится, он наклоняется к Луи и шепчет ему на ухо, достаточно тихо, чтобы никто не мог услышать: «Двести восемьдесят первый, любимый. Попробуй догони». Чувствуя себя подобно вдове из нуар-фильма, убегающей от детектива, которого она обманула, что не убивала мужа, Гарри изящно скользит на ногах, подмигивает Луи и выходит из комнаты, делая вид, что не видит шок на каждом из лиц, которые он оставил позади. Ему просто хочется побыстрее отсюда уйти, предполагая, что Луи скорее всего из кожи вон вылезет и отбрешется, чем допустит, чтобы кто-либо узнал про этот спор, и уж если Гарри собирается его выиграть, то после Луи придется во всем признаться этим людям и признать победу Гарри. Но Гарри не собирается этого делать. Большая, более мелкая сторона его не собирается позволить этой возможности исчезнуть, отчего он задерживается возле комнаты, слыша, как затянувшееся молчание плавно переходит в приглушенное хихиканье. — Эм, Лу? — спрашивает Перри. — Ничего не хочешь нам рассказать? Но вместо острого ответа, как ожидает Гарри, Луи продолжает молчать. Хихиканье, если это возможно, становится еще более явным. И это фантастика. Если честно, было бы здорово услышать от Луи его оправдания, но ступор и воцарившееся молчание даже лучше. — Что случилось, Томмо? — спрашивает Найл. — Гарри прикусил тебе язык? Гарри прижимает руку ко рту, чтобы заглушить свое хихиканье; ладно, может быть, Найл искупил свои ужасные навыки хранения тайн этим. — Я… я, — наконец, говорит Луи. — Я и не мечтал об этом, понимаете? Это на самом деле произошло? — Я не знаю, возможно, ты сможешь убедить меня, что это была массовая галлюцинация, — тихо говорит Джейд. — Это не так, — ворчит Лиам. — Если только я не галлюцинировал в течение месяца. — Месяца?! — вопит Перри. Гарри опаздывает на работу на пятнадцать минут, и когда он извиняется, его босс просто закатывает глаза. Видимо, улыбка на лице не очень способствует убеждению кого-либо, что он действительно сожалеет. Ах, хорошо. Оно того стоит. 281 — 275

_______________

Постепенно вместо простой рутины поцелуи заменяют собой слова благодарности. И Гарри, если он честно, не знает, как это произошло. Все, что он знает — то, что в один прекрасный день он просит Луи передать ему соль, и вместо того, чтобы сказать «спасибо», он наклоняется и прижимается губами к макушке Луи. И затем позже Луи печатает текст во время прогулки и едва не врезается в фонарный столб, прежде чем Гарри отвлекает его в последнюю минуту. Он хватает Гарри за руку и целует его в запястье, из-за одного простого нежного прикосновения посылая по руке Гарри электрический заряд. Они не говорят об этом, но это нормально. В любом случае, подобное продолжает происходить и дальше. 298 — 301

_______________

В последнюю пятницу перед Рождеством Гарри, Луи, Найл и Лиам устраивают вечеринку. Приходят все знакомые лица, которые приводят с собой еще и своих друзей. Квартира заполнена до отказа, и Гарри донельзя рад, что они успели убрать все ценное, потому что он никогда не узнает, если что-то пропадет, пока не будет слишком поздно. Луи заменяет все их фонарики на красные и зеленые лампочки, а Найл приглашает своего друга с очень дорогой звуковой системой, таким образом, на протяжении всего вечера он врубает свои страшные Рождественские ремиксы на полную катушку. На столе так много алкоголя, что Гарри прячет некоторую его часть в своей комнате, волнуясь, что десять бутылок водки на пятьдесят человек — это слишком много. Скопление разгоряченных тел сливается в одну кучу и заполоняет собой всю комнату, разговоры не длятся долго, температура в помещении зашкаливает, несмотря на держащийся за окном минус. Спустя час Гарри чувствует, что наполнен ликером до краев. Он танцует, потом еще немного удивительно беседует (вероятно) с некоторыми людьми, которых он не может вспомнить, людьми, которых он не видел с прошлого года. Он принимает участие в текила-батле с Найлом, Лиамом и Ником с четвертого курса. Он целует кого-то под омелой, но он не может вспомнить, кто это был. О, черт. Это идет вразрез правилам, не так ли? Правилам целовального пари? Мозг Гарри, в основном, на последнем издыхании, но он вполне уверен, что помнит это. Он заходит на кухню, его ноги путаются между собой, когда он пытается найти… ах, вот они. Мятые салфетки с правилами пари все еще висят, а также их листы для ведения счета, сейчас почти полностью исписанные отметками счета. Гарри нахмурившись смотрит на все — им стоит взять побольше салфеток в следующий раз, когда они соберутся в паб. Скосив глаза, Гарри перечитывает правила, пытаясь понять смысл своего ужасного почерка. Затем он, наконец, находит это: если Гарри или Луи поцелуют кого-то, кто не является частью пари, то они должны рассказать об этом друг другу. Хорошо. Прямо сейчас ему нужно найти- — Луи! — громко кричит Гарри. Луи украшен в мишуру — блестящую, как золото, — остатки гирлянды обернуты вокруг головы, словно нимб, но, так или иначе, его ухмылка — самая яркая вещь на нем, затмевающая собой даже красный светящийся нос оленя на его джемпере. — Хазза! — кричит он в ответ. — С Рождеством! — Да, и тебя тоже, — отвечает он, хватая Луи за запястья, чтобы удержать его на месте. — Послушай, я хочу тебе сказать… Глаза Луи расширяются. — Что? — Я, — говорит Гарри, кладя руку на сердце, чтобы показать, что он действительно, действительно сожалеет, — я целовал кого-то другого под омелой. С секунду Луи задумчиво смотрит на него, широко раскрыв глаза, и Гарри неотрывно следит за его реакцией. Затем он поворачивается, так же медленно, к салфетками на стене, перечитывает текст несколько длинных секунд, и затем вздыхает. — Ты нарушил правило, — обиженно говорит он. — Я знаю! — кричит Гарри, снова хватая Луи за запястья. — Прости, мне очень жаль. — Хорошо, — просто отвечает Луи, отчего Гарри тут же перестает поддельно хныкать. — Правда? — Да, я тоже кого-то под ней поцеловал. — О, — говорит Гарри, хмурясь. — Ты поцеловал? Кого? Кого ты поцеловал? — Кого, — смеясь, повторяет за ним Луи, щелкая Гарри по носу. — Ты как филин. Кого, кого. — Луи-и, — стонет Гарри. — Кто это был? — Не знаю, — пожимает плечами Томлинсон. — Ох, — Гарри говорит снова. — Может, это был я? Луи смотрит на него в течение долгого времени, на этот раз его глаза сужаются так, словно он рентгенет кости Гарри сквозь его кожу. Гарри позволяет ему смотреть на него так, потому что нет другого варианта. Может, ему уйти? Вряд ли. — Нет… — наконец, отвечает Луи. — Нет, это был не ты. — Откуда ты знаешь? — Гарри уверен, что Луи выпил больше, чем он, потому что у него есть выносливость, как у скаковой лошади или чего-то еще с очень высокой переносимостью алкоголя. В любом случае, если они пили не наравне, и Луи не помнит, кого он обнимал в дверях гостиной, Гарри сомневается, что Томлинсон знает, кто это был. Но Луи как ни в чем не бывало отвечает:  — Этот поцелуй не был похож на наш с тобой. Гарри уже готов в третий раз за разговор ответить «ох», только на этот раз от удивления. Ему хочется сказать, что ему грустно, что это был не Луи, кого он поцеловал, потому что у них было более трех сотен поцелуев, которые одновременно и отличались, и нет, словно ты приходишь домой, а все вещи сдвинуты немного левее — и хотя немного непривычно, но так тебе тоже очень нравится. И после этого, возможно, он скажет, что прядь зеленых гирлянд над головой делает глаза Луи похожими на океаны, и что он пахнет мятой, и это лучшее воспоминание Гарри с детства. Он говорит «ох», собираясь сказать все, о чем сейчас думал, или, может, что-то еще, но слова застревают в сталагмитах его груди. Он хочет сказать, что, возможно, Найл и Лиам были правы, что пари изменило все, но он не может привести в пример хотя бы одну вещь, которая изменилась, — разве что от Луи веет домом и уютом. Он собирается сказать, что зеленый свет, горящий в его груди, теперь вспыхивает, когда Луи прикасается к нему, как вдруг рука не-Луи дергает его за рукав. — Гарри! — голос не-Луи зовет его, женский голос, знакомый голос девушки, Алексы, подруги из компании Ника. Реальность устремляется обратно, практически сбивая его с ног; зеленая и красная, золотая и серебряная в углу нарядно стоит Рождественская елка, под его ногами дрожит пол от басов и развернувшейся пьянки. — Гарри, — не-Луи Алекса снова говорит, широко открывая красный рот. — Найл, — Найл, который не-Луи, врывается в мозг Гарри. — Парни нашли микрофон для караоке, мы должны спеть песню! Эти слова означают что-то в голове Гарри, но они не конкурируют с руками, обернутыми вокруг его запястья, а беспорядочные мысли в голове, что были несколько секунд назад, говорят то же самое: поцелуй его, поцелуй его, поцелуй его. — Я не знаю слов, — бормочет он. Алекса (не-Луи Алекса) смеется. — Вообще? — Вообще. — Спой Мэрайю Кэри, — голос Луи говорит рядом с ним, голос, прилипший к запястьям, держащий в руках Гарри. Гарри поворачивается, смотря пьяным взглядом на Луи. — Мышечная память должна тебе в этом помочь. — Ладно, — говорит Гарри, и тогда Алекса (не-Луи Алекса) тащит его сквозь толпу туда, где Найл (не-Луи Найл) забирает микрофон у восторженного Лиама (не-Луи Лиама), который умоляет исполнить еще одну песню, Ни, давай, будь человеком. — Нет, — отвечает Найл, прогоняя Лиама прочь. Он обращается к новоприбывшим, размахивая микрофоном Лиама, который все еще пытается его у него забрать. — Настала очередь Гарри и Алексы! От зрителей звучит слабое, пьяное приветствие, и Найл сортирует свою музыкальную библиотеку, чтобы найти песни. Так или иначе, Луи был прав: Гарри слышит первый аккорд и понижает свой голос, чтобы петь, первым начиная Я-Я-Я, без всякой задней мысли. Помогает то, что все остальные столь же пьяны, как и он, если не больше; когда он начинает петь до начала музыки или же путает текст песни, исполняя Last Christmas вместо песни, которая играет, никто даже этого не замечает. Гарри даже не поет в микрофон и половину песни, слишком занятый танцем, чтобы остаться близко к Алексе и микрофону. Он забывает, что поет первую половину песни, когда они добираются до второго припева. Но есть нечто, что возвращает его обратно в тело за тридцать секунд своим метафорическим вниманием, что-то, что смотрит на него через дверной проем, скрестив руки на груди, блестя глазами в темноте. Внимание Гарри возвращается, куда и положено, где оно и должно быть, подальше от не-Луи рядом с ним, а на более значимую персону. — Все, что я хочу на Рождество это… тебя-я-я, — поет Гарри, чудом попадая в ноты. Луи слегка улыбается уголком губ, совсем немного, но все-таки заметно, и в животе Гарри что-то переворачивается, словно он оступается на лестнице и пропускает ступеньку. Звон колоколов в мелодии до сих пор звенит, когда Гарри оставляет Алексу с микрофоном, импровизируя свою собственную концовку к песне. Он проделывает свой путь через неустойчивую, легко отвлекающуюся толпу, сумбурно прыгающих вокруг него, а потом… А потом он там, с Луи, стоит в дверном проеме кухни. Луи наполняет его такими чувствами, которые, как он думал, могут дарить ему лишь вода или хорошая травка. Они ничего не говорят; может быть, они слишком пьяны для этого или, возможно, они наоборот недостаточно выпили. Они просто смотрят друг на друга, не делая ничего, поскольку так привыкли, пока в комнате другие люди. Гарри смотрит, и он видит… видит сине-коричневый ужасный Рождественский свитер, видит морщинки вокруг глаз, смягчающиеся длинными ресницами, слишком тонкие губы, чтобы быть красивыми, но никакое другое слово так же не подходит для них. Он видит своего лучшего друга, половинку его души, который полон остроумия и удивительности. Луи медленно улыбается, словно сладкий сироп, и указывает наверх. — Упс, — говорит он. Гарри смотрит вверх и чуть не получает омелой в глаз. Омела. Ладно. Луи хватает Гарри за рубашку и тянет его вниз, соединяя их губы вместе. С самого начала этот поцелуй отличается. Это не пари-поцелуй в щеку и лоб, и тем более не поцелуй-ради-драмы, который Гарри подарил Луи на глазах всех их друзей. Это разные, очень разные, два совершенно противоположных вида поцелуев. Луи запускает руку в волосы Гарри, уговаривая тем самым его открыть рот. Гарри позволяет ему, он хочет быть поглощен, хочет раствориться в Луи целиком; его рот на вкус, как пиво и растопленные сапфиры, как тепло, свет и Рождество. Гарри чувствует жесткое давление возле спины и смутно припоминает, что Луи прижимает его к дверному косяку, когда решает сократить пространство. Его руки обмотаны вокруг шеи Гарри, и нет никакого воздуха между ними, сердца Гарри и Луи синхронно колотятся в такт. Дыхание становится чуть более рваным — вдох и мимолетный выдох, бесконечный круг, вызванный необходимостью их губам оставаться соединенными, превосходя собой потребность в дыхании. Это не пьяный поцелуй на вечеринке; это то, что Гарри не уверен, что он когда-либо испытывал. Это переплетение рук, тепло и прерывистое дыхание, сладкое переплетение языков и нежное покусывание нижней губы, когда становится не в силах сдерживать эмоции. И это определенно не что-то, что он когда-либо имел с тем, кто знал его в течение самых важных моментов его жизни, с тем, кто был рядом, когда он был дико-влюбленным десятилетним ребенком. И это имеет смысл; единственным человеком, который мог им быть, является Луи, и он никогда не целовал Луи так прежде. Непохоже, что это Луи ведет языком по ряду зубов Гарри, но в то же время такой поцелуй и не может исходить от кого-то другого. Луи смещается немного, и Гарри практически задыхается, когда бедра соединяются, а в голове вспыхивает лишь: да, вот так, да. Их рты соединяются и разъединяются, влажные губы скользят в безумном танце, наполняя ночь еле слышными непристойными звуками. — Лу, — бормочет Гарри заплетающимся языком в ту долю секунды между поцелуями. Луи не отвечает, лишь наклоняет голову под другим углом, увлекая за собой Гарри. Рядом, кто-то с воплем начинает отсчитывать обратный счет. — Десять! Девять! Восемь! — голос кричит, а потом кто-то кричит в ответ: «Это не Новый Год, Лиам! Сейчас даже не полночь!». Внезапное осознание чего-то за пределами рта Луи ударяет по мозгам, словно прилив адреналина, заставляя Гарри немного отодвинуться, совсем чуть-чуть, все еще чувствуя жар, исходящий от лица Луи, как от солнечной лампы. — Итак, — говорит Луи, затаив дыхание, — это засчитывается только как один поцелуй? Гарри хихикает и наклоняется вперед, кладя свою голову на плечо Луи. Мир по-прежнему вращается, ему способствует хорошая музыка и дешевый ликер, но Гарри чувствует, что теперь все будет по-новому. Земля все еще вращается, но теперь на ней он совсем другой человек, однако все еще ощущающий под ногами неустойчивую почву. — Я не знаю, — отвечает Гарри. — Зачтем по десятке? Луи смеется, и Гарри надеется, что ему так же забавно будет и утром. 392 — 392

_______________

Следующим утром Гарри и Луи садятся на поезд домой в Манчестер, а головокружение и тошнота достаточный аргумент для того, чтобы провести всю поездку в молчании. Они еще не говорят о произошедшем, вероятно, даже и не будут, если их история чего-то стоит. И, честно говоря, Гарри не знает, что тут можно обсуждать. Эй, приятель, мы были вдрызг пьяные и облизали друг другу лица, что является для нас неприемлемым, но это ведь ради пари, верно? Мы еще друзья? Но Гарри просто не может сказать это, просто не может. Вместо этого он достает из своей сумки бутерброд, который он упаковал для Луи, и передает его, кивая в ответ головой на благодарность Луи. — Эй, Лу, — говорит Гарри, беря в руки свой бутерброд. — Ты… ты ведь в порядке из-за всего этого, верно? Луи смотрит на него в ответ с нечитаемым выражением лица: — Что? — спрашивает он с набитым ртом. — Ты знаешь, — спокойно отвечает Гарри, откусывая свой сэндвич. — Пари. Луи сглатывает и следом же откусывает другой кусок. Прошлая ночь оставила свой след под его глазами, лицо кажется немного вялым, а движения заторможенными. Гарри задается вопросом, испытал ли Луи то же самое, что и он, прошлой ночью, понимая, что вообще не должен об этом думать. — Да, — наконец, отвечает Луи. — Я в порядке. — Значит, ты хочешь продолжить? — осторожно спрашивает Гарри. Первые искры юмора заряжают Луи, глаза начинают сиять, когда он, хихикая, перехватывает взгляд Гарри: — Ты не сможешь убедить меня отказаться от этого, Стайлс, — усмехается он. — Кроме того, ничья снова, не так ли? Только стоит начать. — Думаю, да, — отвечает Гарри, толкая плечом Луи. — Хорошо. Ладно. Когда поезд подъезжает к станции, Гарри и Луи идут разными путями к своим собственным домам. У них есть в запасе всего несколько дней, потому что каждый год семья Стайлс всегда справляет Рождество у Томлинсонов-Дикин, несмотря на то, что каждый раз в этом сомневаются. — Пока, кудряшка, — тихо говорит Луи, затем делает паузу на мгновение, поднимается на цыпочки и целует Гарри в щеку. Прозвище из детства подходит Гарри сейчас лучше, чем когда-либо, обволакивая его, словно забытая вторая кожа. Гарри задается вопросом, будет ли его прошлое «я», тот пухленький ребенок, который уехал отсюда, чтобы присоединиться к его лучшему другу в университете, и который никогда не оглядывался назад, все еще оставаться прежним после трехсот поцелуев с Луи Томлинсоном. — Кудряшка, — шепчет Луи, прижимаясь ближе. Они все еще Луи и Гарри, они все еще партнеры по преступлению, единая команда. Поцелуи не изменят этого, и Гарри прекрасно это понимает. И с этой мыслью Гарри решает вернуть поцелуй. — Прощай, медвежонок, — Гарри ухмыляется и целует Луи в ответ, возвращая тем самым должок. Щеки Луи загораются от прикосновений губ Гарри, и Гарри предполагает, что всему виной похмелье. Он не наклоняется, чтобы оставить поцелуй на губах Луи. Не наклоняется. И не станет. 393 — 393

_______________

Рождественская вечеринка Томлинсонов-Дикин — это то, что Гарри и Луи хотят однажды провести в своей квартире. Здесь громко, многолюдно и очень шумно. Есть так же алкоголь, но вместо причудливых бутылок он подается в бокалах на высокой ножке, увенчанных оливками, или вишнями, или засахаренными ободками. Также имеется омела, и Гарри аккуратно избегает крупной связки над входной дверью, когда снимает пальто и стряхивает снег с волос. Как только опускаются формальности приветствия по случаю возвращения домой, Гарри направляется наверх, и как только он пытается подняться, младшие сестры-близнецы Луи тут же прижимаются к его ногам. Лотти быстро отдирает сестер и говорит Гарри не исчезать, так как хочет поговорить об уходе за волосами, когда у них будет свободная минутка. Комната Луи наверху заперта, но Гарри прекрасно известно, как ее можно вскрыть с тринадцати лет, когда и он, и Луи прошли через этап Джеймса Бонда. Разогнутая скрепка до сих пор покоится в пыли на верхней части дверной рамы, и Гарри вскрывает дверь через несколько минут. Он фыркает, когда видит хаос вокруг чемодана Луи, и комната выглядит захламленной даже притом, что он был дома всего в течение нескольких дней. Гарри накидывает пальто поверх разобранной постели и разматывает свой шарф, оставляя его там же. Он наклоняется, чтобы посмотреть в зеркало возле гардероба Луи, проводит рукой по волосам и поправляет кудри, зачесывая пятерней их назад. — Доволен увиденным? — спрашивает голос из дверного проема. — Почти, — чопорно отвечает Гарри, зачесывая волосы назад еще раз, прежде чем повернуться лицом к Луи, прислонившемуся к дверному косяку, чье выражение лица скрыто полумраком коридора. — Ах, да, ты был отвратителен и раньше, — соглашается Луи, на что Гарри в ответ показывает ему язык. Луи смеется и качает головой. — Пошли, у них скоро закончится мята для мохито, которое ты так любишь, ты же точно захочешь заказать хотя бы один. — Ох, да, определенно, — тут же соглашается Гарри. Мохито отчима Луи, Дэна, легендарны и смертельны. Это не настоящая Рождественская вечеринка Томлинсонов-Дикин, если Гарри не выпьет по крайней мере один из них. Он останавливается перед Луи, который не двигается, все еще прижавшись к потрепанной временем деревянной двери. — Счастливого Рождества, Лу. Гарри наклоняется и прижимается губами к щеке Луи; это один из тех длинных, затяжных поцелуев, когда Гарри должен остановить себя, но все выливается в то, что тот затягивается на более чем несколько секунд. — Счастливого Рождества, Хаз, — бормочет Луи, когда Гарри отстраняется и замирает, все еще тесно прижимаясь к Луи. Рука Луи нежно скользит по животу, сминая кожу через тонкую рубашку, отчего Гарри вздрагивает. — Кхм. Гарри жмурится и кривится всего лишь на мгновение, заставляя тем самым Луи тихо захихикать. Он открывает глаза и смотрит в потолок, мысленно умоляя свою сестру забыть то, что только что она видела. — Да, Джемма? — Мама хочет, чтобы ты помог ей отнести еду, которую мы привезли, — говорит Джемма. Когда Гарри поворачивается, ее брови поднимаются так высоко, что почти исчезают под челкой. — Спущусь через секунду. — Конечно, — спокойно отвечает Джемма, не двигаясь. Гарри встречается глазами с Луи, пытаясь молча послать ему «я сожалею-это ужасно-я найду тебя позже» сообщение. Луи же в ответ только ухмыляется и качает головой. Джемма молчит до того момента, когда они выходят наружу, и как только за ними закрывается дверь, она визжит и восторженно бьет Гарри в плечо обеими руками: — Ты и Луи! — восклицает она, широко раскрыв глаза. — Это, наконец, происходит! Ты и Луи! — Ничего не происходит, Джемма, — стонет Гарри. Открыв багажник машины своей мамы, он достает кастрюлю, передает ее Джемме и затем аккуратно достает два пирога, которые Энн накануне испекла. — Ты преувеличиваешь. — Я не преувеличиваю, — отвечает ему Джемма. — Мы ждали этого два года, надеясь, что ты, в конце концов, возьмешь себя в руки, и вот, пожалуйста, на Рождество- — Подожди, кто это «мы»? — Ты на самом деле сделал это! Я горжусь тобой, братишка, не буду лгать. — Это был Рождественский поцелуй! — спорит Гарри, и это выглядит настолько жалко, что даже ему становится противно от своих слов. — Мы не…. тайно трахаемся или что-то типа того. — Ой, не надо оправдываться теперь, когда я все знаю, — говорит Джемма, открывая дверь в дом, направляясь на кухню. — Я могу хранить секреты. — Секреты о чем? — спрашивает Лотти, становясь рядом с Гарри, забирая пироги из его рук и ставя их на пустое место на кухонном столе. — Луи и Гарри наконец-то вместе! — объясняет Джемма. У Лотти от удивления округляются глаза, а Гарри шикает, размахивая руками, после чего закрывает ладонями рот сестры. — Заткнись, — шепчет он. — Нет, нет, это не так. Заткнись, заткнись, заткнись. Если еще кто-нибудь спросит меня об этом, я уничтожу все, что ты любишь, — предупреждает он. Джемма делает вид, что закрывает рот и выбрасывает ключ, но взгляд, которым она обменивается с Лотти, не очень-то обнадеживающий. — Я, — вздыхает Гарри, смотря на оставшуюся часть народа, все еще спокойно сидящую в гостиной. Он оборачивается в последний момент и указывает на Джемму и Лотти, хмуря брови, чтобы показать, что он серьезен. — Чтобы я от вас не слышал ни слова. Лотти в ответ показывает пальчиками ему сердце, и Гарри до сих пор по-настоящему не верит ей. — Дэн, — стонет Гарри, когда добирается до самодельного бара. — Единственное, что может спасти меня сегодня, это один из твоих волшебных мохито. Дэн сочувственно усмехается: — Прости, Эйч, увы, все закончилось. Я могу сделать что-то еще для тебя? Гарри в ответ в отчаянии опускает голову на столешницу бара. Он проводит следующие несколько часов, потягивая второсортный джин и избегая всех и вся: Джемму и Лотти, хихикающих и шепчущихся в углу, Луи, корчащего рожи через комнату, когда он разговаривает с Дэном о его скучных деловых партнерах (о чем действительно Гарри хочет поговорить, так это о поцелуе, который его сестра видела накануне). Омела по-прежнему ожидает зазевавшегося прохожего наверху. К концу ночи семья Гарри является последней, кто остается в гостиной, отчего Гарри с Луи хватают по мешку мусора и отправляются в противоположном направлении от всех остальных, чтобы побыть какое-то время вместе. — Так, Джемма знает, — говорит Луи, собирая использованные салфетки и тарелки из странных мест, куда поставили их люди накануне. Гарри же хватает горсть пустых бокалов от шампанского, и стекло позвякивает, когда они ударяются друг о друга. — Да. Я имею в виду, я ничего ей не говорил. О пари. Луи в ответ мычит, посылая Гарри хмурый взгляд. — Ты знаешь, этого бы не случилось, если бы ты держал свой язык за зубами. Гарри задыхается в оскорблении. — Я? Ты единственный, кто остановил меня от того, чтобы уехать! Кроме того, я просто пытаюсь вырваться вперед, так как наши счета все еще равны. — Ах, — отвечает Луи. — Пф. Ладно. Я верю тебе. — Нет, — ворчит Гарри, бросая смятую салфетку в Луи. Он стоит прямо, наклонив голову вбок. — Ах, значит, вот как? — спрашивает Луи, доставая из мешка другую салфетку, бросая ее обратно. — О да, — восклицает Гарри, расширяя свою позицию. Когда их находит Джемма, Гарри покрыт взбитыми сливками и соусом из шпината, лежа под Луи, держа его за запястья и отталкивая его руки от своего лица, так как Луи пытается измазать его лицо остатками торта, громко смеясь. — Ради бога, — фыркает Гарри, когда Джемма поднимает брови снова. — Ты всегда приходишь в самые неподходящие моменты. — Так и есть, — поддакивает Луи, улыбаясь еще шире, когда Гарри обреченно стонет. Он вскакивает с бедер Гарри и протягивает руку, чтобы помочь подняться. — Идем, Хаз, ты весь грязный. — Это все твоя вина, — обиженно бормочет Гарри, на что Луи просто подмигивает. — Увидимся в Новом Году, — говорит Луи. — Счет 394-393, — отвечает ему Гарри. Луи сжимает руку вокруг запястья и тянет его обратно, и прежде чем Гарри понимает, их губы соединяются. Этот поцелуй отличается от того, что был на их собственной вечеринке, или того, где Гарри опустился на колени почти два месяца назад ради шутки. Когда-нибудь Гарри его спросит, как он это делает: как Луи берет простое действие и меняет смысл так, что он чувствует себя по-другому, чем раньше. Это игриво и коротко, как язвительная, смешная шутка — на прошлой же вечеринке был жаркий и серьезный дуэт. Руки Гарри ловят Луи за лацканы пиджака, вцепляясь в мягкую замшевую ткань. Их рты двигаются как разговор, слова которого они могут услышать только они; губы Луи теплые и искусаны от того, что он старался не смеяться над Гарри в переполненной комнате. Гарри обводит укусы языком, немного смягчая неровности. — 394-394, — поправляет его Луи, затаив дыхание, когда они отстраняются. — У нас еще впереди длинный путь. Гарри мягко смеется и прислоняется лбом ко лбу Луи. — Да, — соглашается он. — Все впереди. Гарри даже не пытается объяснить Джемме, что только что произошло. Она все равно не поверит ему. 394 — 394