Пиратский Кодекс Чести

Капитану Хеймону так же становится известно о таинственном сокровище — «артефакте времён Ереси», но не к нему стремится Ангела Экстаза. Линос — вот, кто занимает все его мысли. Хеймон клянётся найти его и отомстить за нанесённые когда-то оскорбления и увечья. Тем временем Мур становится невольным зрителем одного из важнейших и сакральнейших явлений в культуре эльдар — постановки легендарного "Танца без конца". И он смотрит, не в силах отвести взгляда от зрелища настолько совершенного, насколько ужасного.

***

      Комната Мура была небольшой и напоминала скорее подсобку, чем жилое помещение. Когда все четверо вошли туда, сразу стало тесно. Соната огляделась и села на кровать. В комнате помимо кое-какой мебели две стены занимали высокие полки. На одних хранилось оружие, другие освещались красноватым светом ламп — на них стояли многочисленные контейнеры с растениями. Пахло цветами и ладаном. Эти знакомые запахи у Сонаты устойчиво ассоциировались и с Проповедником, и с лордом Линосом, от которого тоже пахло как-то похоже, и она почувствовала новый приступ тревоги. Коннолли подобрал с пола брошенную рубашку и рассеяно поднес её к лицу.       — Ой, прекрати, извращенец! — сердито сказала Хизер, но тоже схватила и понюхала рубашку. Так они стояли вдвоём, замерев и держа эту вещь.       Симус вздохнул.       — Только не реви, ладно? — попросила Хизер.       — Я стараюсь…       Гериона больше заинтересовала зелень в контейнерах, которую он начал рассматривать.       — Они не все съедобные, — заметил техножрец. — К чему выращивать так много ядовитых растений?       — Так их можно курить.       — Зачем? Чтобы отравиться?       Хизер посмотрела растеряно и ответила:       — Затем. Вам, Герион, со всем уважением, точно по пути с почитателями Слаанеш?       — Это религиозный обряд, — сказала Соната. — Ну, духам же нравится дым благовоний? Наркотики, хорошая еда… поцелуи, — сказав последнее, Соната запнулась и покраснела. — Отец Проповедник говорит, что всё это — жертва Тёмному Принцу.       Коннолли удивился:       — А я думал, что дурь курят, потому что это просто приятно.       — Вот уж никогда не понимал желания отравиться просто без всякой причины, — проворчал Герион. — А от этого цветка вообще варпом фонит.       Он показал на керамическую вазу, которая стояла перед большим пришпиленным к стене кнопками пиктом с изображением Скрима. В вазе рос розовый куст, покрытый крупными цветами и бутонами нежного светло-кремового цвета.       — Ладно! Давайте уже ближе к делу.       Герион опутал Сонату целой сетью разных датчиков и зарядил ампулу в инъектор, встроенный в его правую руку. Соната кивнула и, подставив предплечье, позволила ввести вещество себе в вену.       Она была не слишком искушена в колдовстве, но решила, действуя интуитивно, что сможет почувствовать присутствие души в этом мире, если будет думать о искомом человеке. Соната закрыла глаза и сосредоточилась, потом легла на постель Мура и лежала без движения какое-то время. Сначала не происходило ничего необычного для стороннего наблюдателя, но Герион удовлетворенно хмыкал, считывая показания своих приборов. Потом по телу Сонаты с треском начали проскальзывать искры статического электричества. Она медленно приподнялась, опираясь на руку и села. Её глаза фосфорически сияли зелено-голубым свечением, а сама она была бледна как мел.       — Я его не вижу, — сказала Соната, — его нигде нет.

***

      Едва она слегка оклемалась, и её перестала мучить тошнота, как лорд сам вызвал её к себе. Соната собиралась идти на доклад, сперва приведя себя в порядок, но теперь уже ничего не оставалось, кроме как, спешно причесавшись, отправляться в покои Линоса.       Соната, слегка пошатываясь и пытаясь пальцами сильнее зачесать чёлку на левую сторону лица, чтобы прикрыть некрасивый рубец, вошла в просторный, почти неосвещенный зал и чуть не вскрикнула, когда увидела своего хозяина.       Скрим сидел, погружённый в задумчивость, положив подбородок на сплетённые в замок пальцы и неотрывно смотрел на свой доспех.       Броня терминатора вариации «Тартарос», более выверенных и изысканных очертаний, чем современный ей массивный и неповоротливый «Катафракт», и более совершенная, чем распространённый сейчас «Индомитус», располагалась на стойке напротив своего обладателя. Эти древние доспехи были повреждены и починены, модифицированы, подвержены замене деталей и слоям бронирования уже сотни раз. Был изменён ворот, наплечники давно были другими, как и пластины брони колен и голеней, теперь испещренные рельефными демоническими изображениями. Фактурный золотой орёл, века назад украшавший кирасу, раскинув на ней свои крылья, исчез, заменённый простым рисунком такого же гербового двуглавого орла, но рассечённого пополам вертикальной чертой.       Лорд оторвался от созерцания и поглядел из-за плеча на вошедшую девушку, она же, наоборот стыдливо опустила глаза. В зале было сумрачно, но в свете звёзд, что проникал через обширный бронекристалл в противоположной стене, Соната хорошо видела полуобнажённое тело своего хозяина. Она и раньше видела Скрима без брони, но никогда без одежды. В среде хаоситов Соната оказалась вынуждена смириться с куда более свободными нравами, нежели те, что приняты в обществе Империума, но она так и не рассталась с чувством смущения, которое возникало в ней, когда она видела обнажённое мужское тело. Хотя она не воспринимала своего лорда как мужчину, к нему в ней жило сильное чувство, охарактеризовать которое она не могла, но которому отдавалась всецело. Застав его в такой неофициальной обстановке, Соната не смогла подавить взволнованности.       — Где ты там? — позвал Скрим. — Подойди ближе.       Соната повиновалась.       — Какие новости?       — Я искала Проповедника, мой господин, применив составы Гериона, как псайкер. Но я не почувствовала его ни в пределах этой планеты, ни где-либо ещё. Быть может, моих способностей не хватает, чтобы обозреть пространство обоих измерений достаточно далеко, но… кажется, нас более ничего не держит в этом порту.       — Ясно.       Скрим проговорил это задумчиво, о чём-то размышляя. Соната ждала. Скрим выпрямился, потянулся и снова поглядел на доспехи, слегка щурясь.       — Когда меня возвели в ранг Гвардейца Феникса и я получил эту великолепную броню, она казалась мне вершиной совершенства, — проговорил он. — Блистающая пурпуром и золотом, чёрным шёлком и кожей!.. В ней я чувствовал себя лучшим, чем я есть. Правый наплечник раньше был белым. А теперь каждая клёпка на керамите сменилась на новую. Этот доспех подвергался ремонту столько раз, что большая часть бронированных пластин заменена уже не единожды. Можно ли считать, что это всё ещё тот же самый комплект, что был мне дарован когда-то?       — Конечно, — ответила Соната, сообразив, что он ждёт от неё реакции, — ведь сердце брони — это питающий элемент, именно в нём обитает дух машины.       — Вот как? — сказал Скрим. — Что ж… Пожалуй. Скажи, я сам сильно изменился с тех пор?       Соната опешила от этого вопроса.       — Не могу знать, мой господин, — сказала она осторожно.       Скрим криво усмехнулся и проговорил:       — А как ты думаешь?       Соната очень быстро поняла в каком положении оказалась, настигнутая этим вопросом. Она даже почувствовала на мгновение головокружение, словно и правда встала на тонкий канат, натянутый над пропастью. Очевидно десантник-предатель изменился в известной мере, с тех пор как пересёк черту, даже если рассматривать только физические изменения, которых они все так жаждут и так страшатся. Но изменился ли он внутри, когда перешёл ту черту? Быть может, нужно изначально обладать какими-то качествами, чтобы стать предателем? И рад ли он изменениям? Чего бы он хотел от неё сейчас услышать? Соната глубоко и судорожно вздохнула.       — Нет, — сказала она, повинуясь наитию, — я не думаю, что ты изменился.       Лорд негромко рассмеялся, услышав эти слова.       — Я рад, что ты такого высокого обо мне мнения. Это приятно знать.       Испытав облегчение, Соната счастливо улыбнулась.       — И тем не менее, — снова заговорил Скрим, — о кое-каких вещах не стоит забывать никогда. Как их всегда помнить? Память подводит меня всё чаще в последнее время.       Он прикоснулся к предплечью своей левой руки, в том месте, где кожу пересекал чудовищный шрам.       — Моё тело помнит эпизоды этой долгой жизни. Благодаря следам, что оно на себе несёт, я всё ещё могу прочитать их. Но многое для меня остаётся загадкой.       Скрим посмотрел на Сонату несколько потерянным взглядом, поморщился и потёр лоб тыльной стороной ладони, будто почувствовал внезапную головную боль, таким простым человеческим жестом, что она вдруг перестала теряться перед ним и ощутила участие, переходящее в почти жалость. Скрим нахмурился и проворчал:       — Далеко же мне ещё до совершенства, если стоит пропустить удар в голову, и вот я уже не соображаю кто я и что здесь делаю… Скоро нам предстоит новый бой, — он переменил тон, и в его голосе вновь появились властные интонации привыкшего отдавать приказы, — нужно выглядеть соответствующе. Я хочу, чтобы ты обновила мне татуировку на лице.       Соната поклонилась в знак согласия и направилась к столу, в ящике которого хранилось необходимое оборудование. Скоро она снова была так близко к нему, что твёрдости её руки могло помешать ощущение его огромного тела, его запах, весь этот контраст, который возникал, когда это могучее чудовище покорно замирало и приподнимало голову, повинуясь ей, а она придерживала его за подбородок. Соната круговыми движениями погружала пучок игл в его кожу, планомерно вбивая чернила и делая полосы, идущие вниз от его глаз, снова чёткими и яркими. Это приходилось делать время от времени, потому что организм Астартес довольно быстро избавлялся от посторонних включений, вроде краски под кожей, и слёзы на лице Скрима тускнели. Но он снова и снова обновлял их.       — Я помню, — сказал Скрим, — когда ты сделала их, ты сказала, что это залог памяти. Знак моего позора и вечной скорби. Варварский обычай, но довольно адекватный для наших диких времён.       Соната, заканчивая работу, в последний раз провела по его щеке салфеткой, убирая выступившую кровавую росу. Она понятия не имела о чём он говорит, но вида не подала. Отстранившись, она оценила результат и осталась довольна. Краска легла равномерно. Вдруг Скрим протянул руки и взял её лицо в свои ладони. Соната замерла. От прикосновения его горячих рук ток прошёл по телу.       — Знаешь, — сказал десантник, — мне всегда нравились твои яркие голубые глаза. Такой насыщенный цвет… Совсем как сияние плазмы.       Она смотрела на него, рассматривала его лицо, такое бледное и красивое, поражающее контрастами, иссечённое рубцами, печальное. Линос был чудовищем, но у него были совершенно человеческие глаза — потерянные. И она испытывала к нему такое сильное обожание, такую страшную любовь, что это чувство вызывало страдание почти физическое. Но в этот момент, когда она услышала и восприняла произнесённую им фразу, в душе Сонаты родилось другое чувство, чёрное и жуткое, которое опалило её как пламень. Она наконец осознала, что её лорд, держа её лицо в ладонях, принимает её за кого-то другого. За кого-то, кто, быть может, был в его прошлом. И был ему дорог. Она знала, что её глаза, всегда бывшие тёмно-карими, начали меняться и посветлели до невыразительно серого цвета, когда Герион начал ставить на ней опыты. А голубыми и сияющими они стали из-за приёма веществ и единственный раз, только сегодня.       Скрим осторожно убрал прядь волос, скрывающую левую сторону её лица, и внезапно выражение его лица переменилось. Он растеряно нахмурился и выпустил её.       — Извини, — сказал он. — Спасибо за работу, Соната.       — Рада служить, мой господин, — Соната поклонилась и сморгнула слёзы. — Я ещё нужна тебе?       — Пока нет. Можешь идти.

***

      Хеймон стоял, просматривая вереницы данных с голопроектора, и думал. Дверь отворилась, вошел Лазарус. Капитан перевел на него взгляд, слегка поморщился и вернулся к чтению. Лазарус не так давно покинул апотекарион, где хирург латал ему раны. Лицо его представляло сейчас очень непривлекательное зрелище, походя на перетянутый цепочками швов кусок сырого мяса. Ко всему прочему он лишился глаза, да и говорить ему было сложно, но он знал, что от Хеймона не дождёшься ни малейшей поблажки.       — Что там с пленным? — спросил Хеймон. — Уже двое суток прошло, пора бы ему расколоться. Даже эльдары не могут быть настолько выносливы.       — Собственно, поэтому я и явился, мой капитан, — доложил Лазарус, совершив полупоклон. — Палач сообщает, что добыл кое-какие сведения.       — Ну, так и? Что было передано тому наёмнику?       — Это координаты имперского артефакта времён Ереси.       — Что? — Хеймон порывисто обернулся. — Что за бред? Они рассказали какому-то предателю о артефакте? Времён Ереси?! Это же ужасно очевидная ловушка!       Внезапно капитан замолчал, задумался и, поразмыслив, проговорил:       — С другой стороны, теперь мы знаем, что это ловушка. Арлекины не рассчитывали, что нам станет известно, что это именно они пустили слух об артефакте… Но план их провалился, парень улизнул от тебя, и они подбросили этого информатора, который пожертвовал собой… Отчаянные ублюдки!       — Может быть, что и не существует никакого артефакта, — проворчал Лазарус, уязвлённый напоминанием об неудаче.       — Возможно. Но мы точно знаем, что там будут эльдары. А ещё тот десантник-наёмник теперь обретается у Линоса, так что и Линос теперь тоже в курсе. И, насколько я его знаю, он тоже непременно направится на запах наживы... Жажду мести нельзя утолить ничем, кроме сладкой боли врага. — Голос Хеймона понизился до свистящего шёпота, и он, неотрывно глядя на свои ладони, разжал и снова стиснул кулаки. — Я и не думал, что ещё представится возможность с ним повстречаться, но я этого так желал! Спасибо судьбе за шанс уничтожить этого самовлюблённого надменного мерзавца!.. Линос, дай мне только добраться, и я с великим наслаждением вырву тебе руки!

***

      — Слушай, Харон, — проговорил Скрим, — я тут подумал… А вдруг во всей этой истории с имперским тайником как-то замешаны эльдары?       — С чего ты решил?       — Сам посуди, они появляются неизвестно откуда, как раз в тот момент, когда в порту находятся целых две банды Хаоса. Они ведь могли попытаться стравить нас, чтобы мы перебили друг друга.       — Мне кажется, ты слишком глубоко копаешь. И потом подумай: там ведь и в самом деле может храниться что-то ценное. Древнее оружие нам бы не помешало. В любом случае, мы подготовимся к возможным ловушкам!       — Уже решено? Отправляемся? — усмехнулся Скрим. — Что же, отлично! Так тому и быть! Одно меня тревожит… Я никак не могу взять в толк, зачем им понадобился наш человек? Вот это было на самом деле странно.       — Меня, признаться, уже начинают раздражать эти рыдающие культисты на каждом шагу… — проговорил Харон, морщась. — Да, я думаю, что ты прав. Пора. И чего терять время? Вдруг нас кто-нибудь опередит?       Скрим иронически улыбнулся:       — Этому тайнику уже десять тысяч лет, и о нём никто не знает. Если нас кто-то и мог опередить — они это сделали давным-давно.

***

      Мур слушал голоса. Разговаривали двое. Их речь в поднимающемся из глубин бессознательного уме по началу показалась щебетанием птиц. Пришла мысль о родной планете, о шуме леса и вод холодной реки, у заводей которой стрекозы со слюдяными крыльями носились над зарослями камыша и прибрежного водосбора. Но скоро он догадался, что эти звуки — оживленная беседа. Он не понимал ни слова, но казалось, что говорившие пытаются что-то решить. «Может быть, предмет разговора — моя судьба», — подумал Мур и в ту же секунду почувствовал на себе пронизывающий взгляд. Он понял — для говоривших не осталось без внимания, то, что он прислушивается. Они уловили течение его мыслей. Он открыл глаза.       Мур вновь увидел того ксеноса в зеркальной маске. Ксенос стоял совершенно неподвижно, но второй, маска которого изображала хищную сардоническую улыбку, тут же заговорил:       — Не совершай лишних движений, иначе повредишь себе.       Эльдар неплохо владел имперским готиком. Казалось, прежде чем произнести, он почти не подбирал слова, но всё же говорил несколько задумчиво, будто его самого удивляло звучание этих слов.       Мур всё же попробовал осторожно пошевелить рукой, и это ему не удалось. Осмотревшись, он обнаружил, что тело оплетает тонкая атласно отливающая верёвка, множество раз пересекаясь крест-накрест и создавая чрезвычайно хитрое кружево узлов. Узор фиксировал даже кисти и каждый палец отдельно. Мур удивился. Он сам немного владел искусством связывания, но таких фигур не смог бы и вообразить. Ещё ему тут же пришло в голову, что кто-то потратил на эту работу время, кто-то прикасался к нему, пока он лежал без сознания. Мур сел. Это узлы позволяли. Веревка вообще не причиняла ни боли, ни дискомфорта даже оборачиваясь вокруг шеи, но человек прекрасно понимал — только до той поры, пока он не попытается высвободиться. Тогда узлы начнут стягиваться, и ему конец.       — Чего вам нужно? — хрипло спросил Мур и вздрогнул от боли в голове. Ощущение собственного тела медленно возвращалось, и он осознал, что ему плохо до тошноты.       В ответ ксенос мелодично рассмеялся.       — Ты задаёшь правильные вопросы!       Этот смех был как звон серебра или звук покачивания хрустальных подвесок. «Это ведь эльдар, — подумал Мур. — Эльдар, в самом деле!» Сильное волнение оттеснило на задний план даже боль от удара по голове. Эльдар — легендарная древняя раса. Бродяги, скитальцы, изгнанники и проклятые. Те, кто величием своих замыслов, психической мощью и поистине гигантским размахом порока создали самого прекрасного Бога из существующих! Сердце Мура учащенно забилось, сильно ударяя в грудь изнутри. Его отношение к этим благородным существам было смешанным: с одной стороны они глубоко восхищали его, с другой — он их яростно презирал.       Другой ксенос, обладатель зеркальной маски и пёстро раскрашенного посоха, присел рядом с человеком, встав на колено. Муру показалось, что нечто опустилось к нему с головокружительных высот. Ксенос был строен, но производил впечатление очень большого создания. Он смотрел на человека и молчал. Смотрел, хотя за тёмным овальным зеркалом не было видно лица.       Человек таким вниманием к себе не был ни напуган, ни смущён. Он вообще давно привык наблюдать переменчивую жизнь как зритель, зная, что в мире достоверно только одно — необходимость следовать долгу. В нем только росло любопытство, и он все сильнее открывался окружающей реальности, чтобы воспринимать всю её. Что-то творилось. Возможно, что-то интересное. Возможно — он умрёт. Смерти он не боялся.       Ксенос вздохнул и негромко проговорил что-то, полуобернувшись к своему собрату. Металлические фигурные амулеты, что свисали с кисточек на его капюшоне, мелодично звякнули, ударившись друг о друга. Это были солнца, луны и черепа. Мур присмотрелся внимательнее. То, что на первый взгляд он принял за солнца, оказалось маленькими колёсами со множеством спиц внутри.       В ответ на реплику другой эльдар развел руками в очень выразительном жесте.       — Тебе предстоит сыграть роль, монкей, — снова заговорил ксенос, сидевший напротив Мура, но уже на понятном пленнику языке. — Роль не самую важную, но значимую. Так думает мастер труппы.       — Именно то, что ты не предаешь этой роли должного значения, и обесценивает мою идею, — сказала мастер, судя по очертаниям фигуры и звонкому голосу, бывшая существом женского пола. — Но, скажи мне, неужели это в самом деле так уж бессмысленно? Почему ты решился на это вместе со мной? Что ты видишь?       — Я вижу, что в независимости от результата, нас ждет только печаль. Мне будет жаль, если ты не сможешь поставить пьесу, но твоей удачи я страшусь больше. Если мы сможем — это обернется для нас горестными временами.       — Но мы должны сделать всё, на что способны, разве нет? Разве наш театр может быть лишь стражами? Я творец — этого требует моя натура. Я хочу великих вещей!.. А ты? Неужели не хочешь?       — Я понимаю тебя. Не стоит беспокоиться. Но не забывай, что я чувствую чуть больше, чем ты… И чувства сейчас переполняют меня.       Безликая маска вновь повернулась к человеку. И Мур на секунду ощутил чужие эмоции, которые окатили его как ледяной водопад. Это были ненависть и омерзение. Злоба, куда более всеобъемлющая и насыщенная, чем его собственная. Мур судорожно вздохнул. Эльдар хмыкнул с некоторым пренебрежением, поднялся на ноги и продолжил:       — Мастеру труппы представится возможность решить одну художественную задачу…       — Я надеюсь на это, — сказала мастер. — Надеюсь… Какое смешное слово — «надеюсь», — она рассмеялась, проговорила быструю фразу на своем птичьем языке и добавила уже на готике: — Что за странный язык!       Мур закатил глаза. Он хотел сказать, что тому, кто носит настолько претенциозное пальто, не стоит говорить о странностях, но сдержался, потому что ему просто ужасно нравилось и её пальто, и ромбы на лацканах, и её речь, и игривость в каждом жесте.       — На вашем языке… моя должность называется «теневидец», — продолжил эльдар. — Я прозреваю судьбы. Я вижу и твою судьбу. Ты служишь отвратительной силе, проклятью нашего рода. Но, в отличие от многих других её служителей, ты сохранил часть… здравого рассудка. Мы за тобой наблюдали, пророк врага. Но справишься ли ты сегодня со своей ролью, не знаю даже я.       — Зато я всё знаю! — мастер труппы проговорила это решительно и холодно, а затем обратилась к человеку: — Не советую тебе предпринимать ничего… дурацкого. Не сопротивляйся, не пытайся освободиться, сам ты всё равно не сможешь вернуться к своим. Я хочу предложить тебе сделку. Ты в точности выполняешь всё, что я говорю. И за это остаешься жив.       — Ну, я чувствую, что выбора-то у меня нет, — ответил Мур.       — Выбор есть всегда, — резко произнёс теневидец. — Но у тебя в твоём невежестве, путь только один — двигаться по течению жизни, беспрекословно принимая то, что даёт судьба, не задумываясь о последствиях выбора. Как и у каждого из твоего презренного рода.       Услышав это, Мур глянул недоверчиво и поморщился. Эти слова ему не понравились.       — Серьезно? К чему это? — спросил он. — Обязательно нужно показать, что вы считаете нашу расу плесенью на лице Галактики? Так это все и так знают!       — К тому, что ты насквозь извращён. У тебя нет критики своего состояния. Ты, животное, даже не в состоянии оценить глубин своего падения.       — Я своей судьбы, по крайней мере, не боюсь, — ответил Мур и с испугом и удовлетворением понял, что этой фразой попал в точку.       Теневидец рассмеялся и покачал головой.       — Если ты глух и слеп, твоя бравада — глупость, а не храбрость, — сказал он. — Монкей, не говори мне о страхе! Я могу заставить тебя годами испытывать трепет и ужас, сам не потеряв и минуты времени!       — Прошу, будь спокойнее, — смиренно попросила мастер. — Не будь он тем, кто есть, он был бы для нас бесполезен. Он мне правда очень, очень нужен.       — Зачем? — спросил Мур.       — Да, стоит перейти к делу, — согласилась мастер и присела рядом. — Сейчас я тебя частично развяжу.       Она потянула за один единственный шнурок, и сеть, стягивающая тело человека, моментально расплелась. Веревка осталась только на запястьях, создавая конструкцию вроде наручников. Мур встал, тряхнул головой и переступил с ноги на ногу, разминая затекшие мышцы.       Они стояли в полутёмном и пустом, озарённом слабыми невидимыми источниками света небольшом зале. Человек и двое эльдар. И Проповедник ощутил почти кожей как воздух в этом пространстве полнится и звенит от напряжённого, но приподнятого волнения. Они чего-то ждали. Чего-то грандиозного. Чего-то страшного. «Они ведь верят в легенду о Последней Битве, — вспомнил Мур, — ждут её, чтобы блеснуть напоследок…»       — Идём, — сказала арлекин и грациозным приглашающим жестом указала на дверь.       — Куда? — спросил Мур и отчетливо понял, к своему немалому удивлению, что читает с ней диалог, словно бы написанный кем-то в сценарии.       — Мне нужно, чтобы ты кое-что увидел.

***

      Они шли по сумрачному сосновому бору, по широкой тропе, пересекаемой древесными корнями. Воздух был свеж, ветер шелестел в кронах, стволы негромко поскрипывали в вышине. Пахло летней ночью, всеми её таинственными и будоражащими ароматами: смолой, мхом, цветением неизвестных трав и озоном, будто недавно прошла гроза. Над полянами и прохладными ложбинами, что иногда встречались на пути, со свистом носились летучие мыши.       — Возгордиться — самый верный способ пасть низко, как когда-либо, — проговорил теневидец.       — Да, — согласился человек, — я знаю.       — Поэтому не думай, что ты хоть чем-то особенен. Мы тебя выбрали лишь по тому, что ты не так эгоистичен, как обыкновенно бывают хаоситы. Тебя интересует лишь служение, и это позволяет вести с тобой… продуктивный диалог.       Мур невесело усмехнулся:       — Уж можете мне поверить, меня за всю мою жизнь научили чувствовать себя ниже грязи под ногами.       — Как патетично! — с сарказмом в голосе ответил теневидец. — Я нисколько не принижаю заслуг нашего нынешнего режиссёра, она прекрасно справляется со своим делом. Однако широта её взглядов кажется иногда пугающей. Я не жалею, атаир, что дал тебе в своё время эту жуткую маску.       Мастер труппы проигнорировала выпад в свой адрес. Она, казалось, искренне наслаждалась окружающей природой и даже что-то напевала.       — Ты так сильно волнуешься? — спросил теневидец, явно только из учтивости. Он чувствовал её обеспокоенность.       — Волнуюсь ли я перед самым важным выступлением в моей жизни? — воскликнула она. — Да что ты! Я абсолютно спокойна! Ха-ха-ха! — Она залилась громким задорным смехом, что выглядело даже пугающе от того, что ее демоническая маска тоже смеялась.       Мур понял вдруг, почувствовал в голосе, насколько этот смех горек. Арлекин была в смятении, и этот хохот был нужен, чтобы выразить разрушительные эмоции. За ним пряталась глубокая боль.       — Никто и никогда не ставил этот сэдат со спокойной душой, — проговорила она с тяжким вздохом.       Из тени деревьев возникла стена какого-то строения. При ближайшем рассмотрении она оказалась сделана из материала, одновременно гармонировавшего по цвету с окружающей средой, но в то же время казавшегося неуместным в лесу. Стена была гладкой, как отполированная, и отбрасывала на траву тусклые блики. Нигде не было видно ни единого шва. Невольно остановившись, Мур осмотрелся кругом и взглянул наверх. Там виднелось ночное небо. Звёзды мерцали, помаргивая радужным огнём как бриллианты при искусственном свете. Зеленоватым росчерком промелькнул метеор. Но человек почувствовал внезапно, как будто небо так низко, что до купола можно дотянуться рукой. Возникло впечатление, что за звёздами нет глубины, но есть что-то выше неба. Интуитивно Мур угадал иллюзорность, и это показалось довольно страшным. Он поразился этому.       — Всё ненастоящее, — прошептал Мур, впервые ощутив оторванность от своих и некоторый суеверный страх, — ксеноколдовство.       — Вот видишь! — прозвучал рядом негромкий голос мастера, обращенный к теневидцу.       Он ей ничего не ответил.       Тропа обрывалась прямо у стены, но когда они приблизились, образовался овальный портал, через который они попали внутрь.

***

      И они двинулись по лабиринту пустых и тёмных коридоров. В них им ни разу никто не повстречался, но создавалось полное впечатление многолюдности. Мур знал, что буквально секунды назад здесь проходили другие эльдары. Он ощущал тонкие ароматы духов, едва различимые необычные запахи тел, слышал лёгкие шаги, речь, тихий смех, но на глаза ему так и не попалось ни одного ксеноса, кроме тех, что вели его. В конце концов они оказались в небольшой ложе с парой деревянных кресел. Глубоко внизу — тёмный зал, где-то впереди — огромная неосвещенная сцена.       Арлекин подошла к ограждению балкона, присела на него и обратилась к Муру, указав рукой вдаль:       — Смотри туда и смотри внимательно. Слушай каждое слово и пытайся понимать. Сегодня театр «Запутанного Пути» ставит величайший седат. Эту пьесу, за все тысячелетия существования традиции, видели единицы из твоего рода. Скажу больше — не каждый эльдар лицезрел её. Однако это одна из самых важных страниц нашей истории, и наш долг — донести сведения об этой скорбной странице до наших родичей. Чтобы каждый из них смог почувствовать тот ужас и боль в первозданном виде, чтобы память о нашем проклятье вечно была жива как десять тысяч лет назад! Память… Память — это всё что у нас осталось. Культура, некогда великая, живёт теперь только в сердцах, и нам приходится собирать сведения о прошлом по крупицам, выискивая зёрна истины в книгах и полузабытых историях… Ты, жрец, тоже рассказываешь сказки, не так ли?       — Да, — ответил Мур, — у нас говорят, что история прожитых поколений учит жизни поколения следующие. Как бы долго ни жил человек, одной жизни не хватит, чтобы проследить некоторые закономерности. Поэтому проповедники вроде меня передают друг другу легенды о Богах и героях, чтобы рассказывать людям.       — Чтобы уберечь от ошибок… — прошептала мастер. — И увековечить память жертв. Чтобы скорбь и ненависть ни на миг не ослабевали, успокоенные ветрами времени.       — У кого что, — Мур пожал плечами.       Он подсознательно понимал, что оба этих эльдара в каждое мгновение жизни играют роли, и что они никогда не стали бы полностью искренни с чужаком. Что они отгораживаются от него, дурачась и принимая она — восторженно-патетичный вид, а он — вид мрачно-суровый. Но всё же эта их деланность смутно раздражала. Но не потому что они были несерьёзны и говорили нарочито затейливо и загадочно. Мур догадался, соображая на уровне интуиции, что других личностей, кроме тех, что им диктует роль, у них просто нет. Они отказались от них, чтобы вечно идти по жизни, как по театральным подмосткам. Пришла страшная и нелепая мысль, что и лиц за масками у них нет тоже.       Он поглядел вниз. Мрак в зрительном зале был плотным как на дне колодца, только на стенах почти у потолка виднелись едва различимые маскароны, изображающие плачущие и смеющиеся лики. Но зал, скрытый пеленой, был полон. То тут, то там раздавались негромкие шаги, вздохи, скрип стульев и шорохи одежд.       — Я верю, что чтобы изобразить Хаос, недостаточно знать то, что написано в книгах, — прошептала мастер труппы. — Нужно внимательно взглянуть на него, изучить его…       Она вдруг метнулась и оказалась вплотную к человеку. Она обхватила ладонями его лицо. Он почувствовал холодное прикосновение её плотных перчаток.       — Смотри, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Я прикасаюсь к Хаосу! Так близко, что ближе невозможно.       Мур увидел в прорезях маски её большие глаза неестественного светло-жёлтого цвета с расширенными от возбуждения зрачками.       Мастер отпрянула и спросила:       — Что ты знаешь о рождении Той-Что-Жаждет?       — О, — сказал Мур, вздохнув, — я могу говорить о Ней часами. Сл…       — Не смей! — резко произнёс теневидец. — Не нужно произносить имён.       Мур озадаченно помолчал, а затем продолжил:       — Хм… Эта легенда хорошо известна.       — Тогда у тебя не возникнет вопросов. Сегодня ты увидишь, как это было!       Мастер легко вспорхнула на ограждение и воскликнула:       — Время поднимать занавес!       — Ты думаешь, он придет? — негромко спросил теневидец.       — Конечно! — ответила она и, подобравшись как хищное животное, прыгнула и исчезла во мраке.       Другой эльдар тоже пропал, словно растворившись в тенях. Мур остался в одиночестве. Он облокотился на спинку кресла и стал ждать.