Пиратский Кодекс Чести

***

— Харон, — проговорил Линос, — ещё раз повторяю, мы не станем бросать такое количество культистов в бой! Даже с учётом тех рабов, что мы купили, если записывать их в полноценные бойцы, людей у нас — ничтожно мало. — Почему? — спросил Улисс. — На сколько я понимаю, культисты у вас — это пушечное мясо. — Это так, — терпеливо и примирительно проговорил Харон. — Культ — это религиозная организация, которая держится на преемственности и сильных личностях. Если в битве потеряем основной состав — тогда некому будет обучать неофитов. А если большая часть людей вдруг окажется недавно обращенными рабами, так и до восстания недалеко. — Я думаю, полагаться на новообращённых как на ударную силу мы сможем ещё не скоро, — произнёс Скрим задумчиво, — а учитывая потерю Проповедника… — Но если ты все-таки прав в том, что здесь замешаны эльдары, большое количество стволов будет нам только на руку, — перебил его Харон. — Жалкие ксеносы считают себя самыми умными, но их броня — барахло. Услышав это, Улисс усмехнулся. — У тебя есть что сказать? — Разоритель повернулся к нему, мгновенно среагировав. — Эльдары не так просты. Они действуют исходя из ситуации. И если уж они там будут, то проверить прочность своих доспехов они позволят только после того, как все другие варианты боя у них закончатся. Но, не могу не согласиться, большая плотность огня — весомое преимущество в битвах с ними. — Одно хорошо, сказал лорд с чувством, — что можно наконец-то убраться подальше от Хеймона и его Ангелов. Нам ведь ещё повезло, что здесь нет их основных сил!.. — А что, — спросил Улисс, — сейчас это многочисленная банда? — О, да, — ответил Скрим, — в полном составе Ангелы Экстаза легко могут захватить хорошо укреплённый имперский мир. Практически целый орден космодесанта перешёл на сторону Хаоса… и я бы никому не пожелал повстречаться в Пространстве с их флагманом. Харон утвердительно кивнул, решив, что разумно будет на время отвлечься от обсуждения плана предстоящей вылазки. — Да, — сказал он задумчиво. — Помнится, мы видели «Хвалу извечную» когда швартовались в Зрачке Бездны во владениях Красных Корсаров. Мощный корабль, настоящее произведение искусства, проклятье для любого, кто осмелится бросить ему вызов. После того, как он изменился он стал воистину ужасен. — Слушай, лорд, — спросил Улисс у Скрима, — со мной всё ясно — они хотели получить информацию, но на тебя эти ребята почему накинулись? Скрим отстранённо поглядел перед собой и скрестил руки на груди. — Что же… Пожалуй, стоит об этом рассказать, — сказал он, помолчав. — У нас с одним из их капитанов — с Хеймоном — возникли кое-какие разногласия. После компании на имперском мире Кроссхейвен. Он вздохнул, подумал ещё и начал свой рассказ.

История Линоса

      Из-за недавней травмы я плохо помню некоторые эпизоды своего прошлого, но та компания отложилась в памяти довольно отчётливо. В то время я тоже был наёмником, скитался по Космосу в полном одиночестве, присоединяясь то к одной, то к другой варбанде. Бродячая жизнь привела меня на базу Красных Корсаров, и там я пытался продать себя подороже. По счастью, в том порту постоянно собирались отряды для пиратских набегов и даже небольшие армии вторжения, грабящие миры. Там-то я и повстречался с Ангелами Экстаза впервые.       Хеймон нанял меня. Его лорд — Уликс Очарованный — высоко ценит его, позволяя действовать самостоятельно, потому Хеймон и пользовался услугами наёмников. В отличие от основных сил ордена, во время вторжения на Кроссхейвен его отряд действовал на периферии. Хеймон — отличный тактик и диверсант, он подрывал оборону и линии снабжения целых городов. Помимо прочего, у него был отряд рапторов. Злобные твари и все отличные бойцы, в особенности Серафеим — их сержант. Пускай он и не блещет умом, в отличие от своего командира, но это ему и не нужно, за него думает Хеймон. А я и ещё несколько терминаторов нужны были, потому что иногда приходилось штурмовать тяжело бронированные бункеры, с которыми не справлялись обычные тактические группы.       Промышленный мир был сломлен и большая его часть лежала в руинах, из последних сил еще держалось только три осажденных крупных города, но у Ангелов не вышло насладиться окончательной победой. Похоже, они на особом счету у Инквизиции, настолько быстро Империум ответил на ту атаку. Три полных ордена лоялистов было отправлено чтобы уничтожить вторгшихся, ещё и под руководством какого-то высокопоставленного инквизитора. Должен признать, Ангелы отступали организованно, по крайней мере, ребята Хеймона. У меня вообще создалось ощущение, что остальные десантники этого ордена — отбитые психопаты, но разговор не об этом.       По счастью капитан сразу смекнул, что к чему, и скоро сумел добраться до флагмана, ну и я прицепился с ним. После перелета мы вновь остановились в том же порту, где он нанял меня не так давно. Так вышло, что из пятерых терминаторов остался в живых только я один. Хеймон был очень не в духе, да и я тоже. Теперь уж я потребовал свою награду, что причиталась мне за поход. И, если говорить простыми словами, в ответ он меня просто-напросто послал. Нужно обладать на самом деле сильной волей, чтобы послать, пусть и завуалированно, такого воина как я, тут нужно отдать ему должное. Но меня это, естественно, взбесило. — Что, ничтожество, ты решил меня кинуть? — обратился я к нему. — Ты же понимаешь, что теперь живым не уйдёшь? — Ты угрожаешь мне? — усмехнулся Хеймон. Вероятно, отправляясь на встречу со мной, он уже рассчитывал на дуэль. — Что ты о себе возомнил? Ты одиночка. Болтаешься, как мусор на ветру, торгуешь собой, как шлюха, а всё-таки хватает наглости корчить из себя непобедимого воина. Я расхохотался ему в лицо. — Щенок! Ты пришёл на встречу с двумя охранниками!.. Я могу получить всё, что мне причитается, с твоего трупа! Хеймон бросил на меня недобрый взгляд. Мы разговаривали, стоя в трёх метрах друг от друга. Он положил руку на эфес меча. Надо сказать, я немало подивился, когда впервые повстречался с Ангелами. Эти новички меня даже в чем-то умилили. Они с бешеной фанатичностью следуют пути Вседозволенности, но в то же время очень, даже слишком на мой вкус, стараются делать всё верно. Их можно понять — им приходится вечно оглядываться на опыт предшественников, ведь они знают о нас. О великом Предательстве великого Легиона… При таком примере нужно суметь удержаться на подобающей высоте. Их магистр пал, влюбившись в демонетту. Можно ли сказать, что это причина, сопоставимая с нашими причинами?       Мы перешли за грань, после которой стали зваться предателями, только потому что не смогли вырвать из сердца любовь к своему Отцу. Мы следовали за Ним! И уже после — за сладкими обещаниями демонов и пьяным туманом, заполняющим сознание и говорящим, что отныне — дозволено всё!.. А новообращенные… О, да, Тёмный Принц любит их, и они воистину хороши и в своем предательстве, и в войне. Но на нашем фоне их упоение собственным злом выглядит довольно мелко. Ни одному из нынешних дерзких выскочек не постигнуть той боли, что испытывает душа, искалеченная по собственному выбору и своими руками, потому что только Ересь может даровать этот опыт!.. Коварная соблазнительница отравила разум того, кто теперь зовется Уликсом Очарованным, ещё когда он был простым смертным. Пришло время, и семена Хаоса проросли в нём. Теперь он безумен. Одержим идеей воссоединиться с той, которая его пленила, и беспощадно уничтожит всё, что встанет на пути к цели.       Что же движет его десантниками? У Хеймона нет ни верности, ни идеи. Он лишь любуется собственной силой. К тому же, как я и говорил, он слишком старается. Как может тот, кто хочет всё, даже бросок в бездну порока, совершить согласно регламенту, постичь суть Хаоса? Не иначе, в его генофонде тоже не обошлось без Жиллимана!.. Потому что Хеймон идеален. Смешно, но в своём старании быть эталонным хаоситом он настолько перегибает палку, что добивается обратного эффекта. Клянусь примархом, мне приходилось встречать лоялистов, которые выглядели куда более китчево и помпезно, чем он!       Тогда Хеймон носил силовую броню цвета увядших розовых лепестков с некоторым металлическим отливом, отороченную бархатно-чёрным кантом. На доспехе не было ни одной не гармоничной или лишней детали, декорирована она была великолепно — белым золотом и прекрасными редкими опалами с огранкой в виде овальных кабошонов. При каждом движении света опалы играли радужным блеском и разбрасывали блики по бледной поверхности керамита. Зелёные, синие, красноватые огни плавали в их мутной глубине, перекликаясь с перламутром серебряной подвески с крупной жемчужиной, что Хеймон носил в левом ухе. Тонкая красота, не очень свойственная поднявшим на свои знамёна Вседозволенность. Во всём его облике, в отличие от его командиров, был некий внутренний сдержанный блеск истинной роскоши. Даже лицо его, суровое и грубоватое, под едва заметным слоем декоративности оставалось лицом воина и аристократа. Плащ его — тускло лиловый с чёрным подбоем казался деталью формальной и практичной, ведь Хеймон носил звание капитана, но смотрелся так дорого и стильно, что не приходилось сомневаться: обладатель знает, что плащ украшает его.       Хеймон ценит внешнюю красоту и определенно кое-что понимает в ней. Он действительно хорош. Не боится искалечить лица, но и не позволяет себе выглядеть прозаично или сколько-нибудь неопрятно. При всём этом Хеймон в самом деле ждёт, что вот ещё пара десятков душ будет принесена им на алтарь бойни, и Слаанеш коснется его, и он вознесётся, а броня исказится и покроется чудовищными демоническими ликами! Ха!.. Нет, не с таким подходом! Чтобы Боги заметили тебя, нужно быть или вдохновенным или безумным. А Хеймон отнюдь не безумен.       Тогда он стоял передо мной, не боясь, внимательно следя за каждым моим жестом, готовый выхватить меч, и я видел, что у него слегка подрагивает веко. Я его бесил. Для него я был реликтом, ожившей историей, и на меня ему предполагалось равняться, но я совершенно не устраивал его как предмет для подражания. Он предполагал себя лучшим, но и сомневался в этом. Он хотел сразиться со мной. — Линос, — очень тихо прошептал Хеймон, — твоя самонадеянность будет стоить тебе жизни. — Знаешь, Хеймон, ты всё пытаешься показать будто всё на свете понимаешь. За время кампании меня это порядком утомило… Я надеюсь, твои мальчишки на побегушках не станут вмешиваться? Иначе придётся убить и их. Он вынул меч из ножен. Я активировал силовой кулак. По керамиту пробежала волна энергии, сжигая грязь и осевшую пыль. Хеймон бросился на меня, держа меч двумя руками, хоть и мог использовать его одной рукой, поскольку оружие имело удлинённую рукоять и лезвие. По сути этот меч был чем-то средним между двуручным и стандартным оружием и мог использоваться и в том и другом варианте. Признаю, бросок Хеймона был очень красив — этот его развевающийся плащ, его вспышка ярости. Ему всегда удавалось быть эффектным в битве. Он занёс меч для удара сверху, я прикрылся левой рукой, рассчитывая подловить его и быстро закончить бой, ударив кулаком в грудь. Но мой противник был чертовски быстр. На излёте он изменил траекторию движения клинка так, что меч прошёл, лишь слегка чиркнув меня по руке, сам при этом поднырнул под блок и ударил мечом в грудную пластину. После этого он настолько проворно отступил, что мой кулак рассёк только воздух, когда Хеймон снова был метрах в трёх от меня. — Каково это — чувствовать себя медленным и неповоротливым? — бросил он, мерзко ухмыляясь. — Линос, ты жалок. Я зарычал и бросился вперёд. Этот тип действительно умел работать с яростью противника, и я поддался его уловкам. Он рванулся вбок. Я успел ухватить лишь край его плаща и дёрнуть на себя. Плотная ткань порвалась, совершенно не замедлив его движения. Хеймон, уходя в сторону, снова ударил меня мечом по грудной пластине, оставив в керамите глубокий рубец. По счастью, моя броня держала эти удары. Теперь я видел, что Хеймон был не только хорошим тактиком, но и отличным бойцом. Каждый его выпад доставал меня, пусть и не нанося урона. Но это не могло продолжаться вечно. В конце концов один из его ударов попадёт либо в уже образовавшуюся трещину, и броня не выдержит, либо в одно из сочленений. Я действительно чувствовал себя неуклюжим против него, но это меня не смущало. Мне приходилось сражаться против лучших фехтовальщиков своего времени.       Настала пора решительных действий. Просто так достать Хеймона не представлялось возможным. Я повернулся к нему не нападая, стоя в нескольких шагах. Хеймон сражался агрессивно, не останавливаясь. Как только я прекратил атаку, он тут же провёл свою. Однако в этот раз я не стал блокировать, готовясь и глядя, что он будет делать. Моего врага такая тактика сбила с толку. Он ударил, метя мне в шлем. Но как только он вышел на необходимую дистанцию, я, вместо того, чтобы попытаться уклониться или блокировать, нанёс удар силовым кулаком, надеясь на прочность своей брони. Хеймон попал мне в голову. Удар повредил левую линзу, но это было не важно. Всё это стоило того, чтобы увидеть, как изменилось лицо моего оппонента, когда он понял, что произошло. Он попытался было отпрянуть, но слишком уж правильно он бил, вкладывая в удар силу. Я метил в корпус, примерно в середину, чтобы наверняка суметь попасть по нему. Даже учитывая, что он отпрянул назад, я вскользь ударил его по рукам. Разрушительная энергия силового поля, намного более мощная, чем та, что скрывалась в клинке Хеймона, наконец-то была высвобождена. Он не смог удержать оружие, да и сам потерял равновесие, опрокинувшись на спину. К его чести, он не потерял присутствия духа, ловко перекатился и встал на ноги. Однако я уже был рядом. С разгона я ударил поднимающегося Хеймона коленом в лицо. Он вновь попытался было отступить назад, но я схватил его за руку выше локтя. Используя мощные сервомоторы терминаторского доспеха, я поднял его вверх, отрывая от земли. — Теперь ты видишь пропасть между нами? — сказал я. — Я — ветеран древней войны! Я сражался бок о бок с примархами и лицезрел Воителя при жизни! Я — Гвардеец Феникса, личный страж лорда Фулгрима! Скажи, об этом ты подумал, прежде чем вызвать меня на поединок?! Неуловимо быстрым движением Хеймон выхватил плазменный пистолет. Это было опасно. Мне повезло, я успел среагировать и выбил оружие свободной рукой. — Признаться честно, — заявил я, — я не хотел сильно наказывать тебя, мальчишка. Но теперь, видимо, придётся. Я активировал силовой кулак. Окутывающее его поле разорвало доспех на левой руке Хеймона словно ветхую бумагу. В моей ладони переломилась плечевая кость. Хеймон упал, лишённый руки. Он не проронил ни звука, ни стона, ни слова пощады. — Упрямый? Но так и я с тобой ещё не закончил, — бросил я, поднимая его с земли теперь уже за правую руку. Он посмотрел мне в глаза. Его окровавленное лицо не выражало эмоций, но взгляд горел бешенством. — Я убью тебя, — прошептал он, смертельно бледнея от боли и злобы. — Интересно, — проговорил я, едва сдерживая смех, — как это у тебя получится, когда у тебя рук нет?! Я, уже не стесняясь, расхохотался, активируя силовое поле. Хеймон корчился на земле, истекая кровью, а его оторванные руки валялись рядом. Я глянул на его телохранителей. Они не горели желанием вмешиваться в дуэль. — Добивать тебя я не буду, — сказал я побеждённому, — насколько я помню, твой босс ценит в тебе интеллект и изобретательность. Так что твой основной инструмент я тебе оставил. Если ты не возражаешь, в качестве оплаты я заберу твоё оружие. Уж очень мне приглянулся этот меч!.. Пока я не отошёл на приличное расстояние, охранники стояли не шелохнувшись. Когда они решили, что теперь дуэль уж точно закончена, бросились к своему командиру. Мне мешать им не было смысла. Всё, о чём думал я — как побыстрее свалить из этого порта. Я понимал, что Хеймон, как только оклемается, сразу начнёт меня искать. Какое-то время я умудрялся прятаться от преследователей, хотя и понимал, что долго это продолжаться не может. Но я рассчитывал на свою удачу, и удача улыбнулась мне. Я не поверил своим ушам, когда на рынке услышал, что где-то в порту пришвартован корабль Детей Императора. Легион казался мне старой и забытой главой жизни… Но я был счастлив вернуться, да больше идти было некуда. Был момент, когда я ощутил себя одним из тех неофитов, с трепетом глядящих в пропасть времени. Я увидел гордое, хоть и пострадавшее в боях великолепие «Вритрасуры», увидел пупрур брони, цифру, обозначающую номер моего родного Легиона, золотые крылья… Конечно, это был лишь отряд из нескольких десятков бойцов, но мне показалось, что я вернулся домой. Их вел капитан Мальдорор. Времена Великого Крестового Похода давным-давно канули в Лету. Отгремели страшные сражения Ереси. От тех лет нас отделяет целая бездна утекшей воды, реки пролитой крови, и вереница тысячелетий, спутанных в сложный клубок существования между явью и сном. Но мы всё равно тянемся к тем временам, потому что оттуда мы родом. Я помнил его как прекрасного офицера, хорошо знающего свое дело. Теперь он не был капитаном, возглавляющим роту элитных солдат, а всего лишь пиратом, владеющим древним крейсером, и только поэтому носил это звание. Но, как бы то ни было, я очень обрадовался возможности присоединиться к банде Мальдорора. Ведь и я — так гордящийся статусом стражника лорда Феникса — хранил нашего примарха разве только в своем сердце.

***

Скрим щурился и улыбался, рассказывая, словно вглядывался в свою память. Харон, слушая его, стоял, скрестив руки на груди и, с навязчивым движением раздражения, постукивал пальцем по предплечью. — Я добыл у Хеймона не только его силовой меч, но и плазменный пистолет вместе с кобурой, — продолжил Скрим. — Меч я поднес в дар капитану, а пистолет — его старшему помощнику, в благодарность за то, что приняли меня… — Скрим! — не выдержав, сказал Харон. — Скажи мне, почему ты так об этом говоришь, будто это и в самом деле приятные воспоминания? — О чем ты? — О том, как ты попал в банду. Я же там был. Я всегда был где-то поблизости… Мы с тобой тоже знакомы со времен Великого Похода, но ты меня не помнишь, по всей вероятности. Так вот: сначала ты утаил тот факт, что тебя ищут другие, куда более опасные хаоситы. Когда это всё же всплыло, Мальдорор не на шутку разъярился. Да и вообще, по нему видно было, что он не рад вновь повстречаться с тобой, а принял к себе только из меркантильного соображения, что терминатор увеличит боеспособность отряда… Но… Линос, ты и в самом деле помнишь тот день? Помнишь, как отдал меч Мальдорору в качестве платы за вступление? Скрим поглядел на разорителя, широко распахнув глаза, и замер. — Но он носил этот меч, — осторожно возразил лорд, помолчав. — Да, — воскликнул Харон, — потому что это был чертовски хороший меч! Едва могу поверить, что мы сейчас говорим об одной и той же личности! О, да, он был капитаном и превосходно выполнял свои обязанности, но еще он был самовлюбленным гордецом и имел отвратительный характер. Если бы ты в самом деле помнил времена, предшествовавшие Предательству, то не отзывался бы о Мальдороре с таким восхищением. Каждому Гвардейцу Феникса он завидовал чёрной завистью, а лично тебя презирал, за то, что тебя назначили на эту должность так рано!.. — Почему ты всё всегда представляешь в мрачном свете? — негромко спросил Скрим. — А почему тебя всё кругом приводит в такой неописуемый восторг? Скрим вдохнул и шумно выдохнул. — Люди не меняются, — проговорил Харон, — как ни изворачивайся, нельзя стать лучше самого себя… Как будто ты не помнишь и того, чем всё кончилось. Одно хорошо — из того пистолета старпом прострелил капитану колено. — Я больше не желаю говорить об этом, — прорычал Скрим исказившимся голосом. Он вскинул голову, и стало видно как стремительно наливаются чернотой склеры его глаз и синие искры загораются в глубине зрачка. Харон сдержано склонился в полупоклоне, приложив правый кулак к груди. — Прошу простить меня, мой лорд, — проговорил он. — Разреши идти. Нужно отдать распоряжения и проследить за работой. — Иди, — бросил Скрим и отвернулся. — Что с тобой случилось? — спросил спросил Улисс, внимательным и проницательным взглядом осматривая Скрима. — Да я и сам не знаю, — ответил тот, — мне сказали, что пару лет назад, во время штурма, я получил удар нейро-оружием и какое-то время лежал в коме. Когда очнулся, чувствовал себя, словно мне мозги взболтало… но, в сущности, так оно и было. Очень необычный опыт, скажу я тебе! Такое бывает во сне. Когда совершенно не понимаешь, что кругом творится, но подспудно знаешь, что всё так, как и должно быть. Но всё равно неясно, как следует себя вести, что делать… Когда не знаешь — кто ты сам. Это страшно. Тогда абстрагируешься от происходящего и смотришь на события как бы сверху, как на сцену. И самому приходится играть ту роль, которой от тебя ожидают, — Скрим нахмурился, произнося эти слова, — подчиняться тону ситуации, общей мелодии времени!.. Но иногда так хочется просто взять и скинуть все эти маски! Кто я? Сын Фулгрима. Десантник Третьего Легиона. Этого я никогда не забывал, потому, что это меня определяет. Но был момент, когда я почувствовал, что за этим есть что-то ещё. То, чем бы я стал, если бы забыл и эти определяющие факторы моей личности. — Без своего Ордена десантник — просто бродяга, — сказал Улисс, — не многим лучший, чем какой-нибудь крупный и умный мутант. — Да, — прошептал Скрим, глубоко размышляя, и спросил у самого себя: — А почему я был тогда один? Варп подери, про это время я по-прежнему ни черта не помню!.. Улисс улыбнулся и пожал плечами: — Память вообще ненадежная штука. Стоит ли из-за этого сильно переживать? Кстати, если тебе интересно моё мнение, кэп, то я думаю, что твой помощник не прав в том, что человек не может переделать себя. — Память и делает нас теми, кто мы есть! — мрачно отозвался Скрим. — Неужели? А я думаю, что всё-таки поступки. Поступки определяют нашу судьбу даже тогда, когда мы о них уже не помним. Ведь нужно быть Богом, чтобы просчитать все закономерности. И иногда эхо нашего выбора так сильно бьёт по нам, что мало никому не кажется. Тогда и создается впечатление пресловутого летания листьев на ветру. Иллюзия неуправляемости и несправедливости мира. — Если кто-то и управляет миром, то что мне с того? Я закономерностей всё равно не вижу. — Но ты знаешь, что они есть. Просто нужно поступить верно в нужный момент. Выбор есть всегда. Я думаю, что личность во многом определяет своё бытие, а вовсе не наоборот. Если бы Император планировал своих сынов идеальными и неизменными, то зачем бы ему изначально создавать Великого Врага с таким изъяном, который стал причиной предательства? Нет, Император даёт возможность выбора. — Конечно! Хорус мог и не предавать! — рявкнул Скрим. — Но к чему было давать ему эту возможность, если твой Бог-Император столь могущественен, как ты говоришь? Зачем не устранить возможность ошибки? — Но ведь если бы всё сложилось идеально, представь, как бы это было невыносимо скучно! Почему ты не допускаешь мысли, что это планировалось только ради веселья? — Если твой Бог веселится, глядя на нас, то это очень жестокий Бог! — прошептал Скрим. Улисс в ответ на это громогласно расхохотался. — Как и твои Боги! — заявил он, смеясь. — Но да, в чем-то ты прав, лорд. Если бы я знал, мог понять, где и когда совершил ошибку, которая привела меня к такому положению, в каком я сейчас, то это бы мне очень помогло. Помогло осознать её и больше так никогда не делать. Но я не понимаю. Либо не помню. — Так ты думаешь, что можно измениться, так? — спросил Скрим. — Я всегда верил в это! Я стремился стать лучшим, чем я есть, превзойти себя! Перековать себя, как оружейную сталь! У меня был пример — само воплощение Совершенства. К нему я стремился… Но теперь меня пугает то, что я, возможно, пал ниже, чем был когда-либо, а не вырос. Где я ошибся? — Мы говорим об абстракциях и меня это немного раздражает, — проговорил Улисс, нахмурив брови. — Ты имеешь ввиду моральный аспект? Но помилуй, лорд, ты же хаосит. Предатель. Лорд Скрим посмотрел на десантника, горделиво вскинув голову, с едва заметным высокомерием в позе и взгляде. — И я не жалею об этом! — он говорил спокойно, но в тоне читалась сдерживаемая мощь эмоций существа, подчиняемого только стихиями, безумными и непостижимыми смертному уму, и ярость способного сметать своим продвижением армии. — Я готов признать, что мой примарх способен оступиться и запутаться. Но и он имел над собой пример. Несовершенный пример! Твой Император, — проговорил Скрим тихо и свирепо, — наделал ошибок! Ты думаешь, Он смеётся? Пусть. Я же — Его ненавижу! Улисс поглядел на лорда искоса, но не растеряно, а скорее с задумчивостью в позе и выражении лица. Скрим заметил, что, даже если бродягу и задевали прозвучавшие богохульственные речи, то он ничем не выдал своего состояния. Отчасти лорд намеренно пошёл на откровенность с этим перебежчиком, чтобы понаблюдать за тем, как тот станет себя вести, но не получил ровным счетом никакой реакции. По лицу Улисса мало что читалось, вернее сказать — читалось только то, что он позволял. По соображениям Скрима, этот десантник вообще действовал и вёл себя довольно нетипично. Даже внешность у него оказалась идущей в разрез с ожиданиями. Когда он снял свой видавший виды шлем, Дети Императора обнаружили под ним привычный облик Астартес — лицо, не имеющее возраста, выражено фактурное, с классическим прямым носом. Бывший Ультрамарин был хоть и светловолос, как многие в его ордене, но, во-первых давно не брит, а во-вторых он имел глаза не светлого холодного тона, и даже не тёмно-синие, а какие-то рыжие, почти жёлтые, с сетью морщинок в углах, будто он всё время хитро щурился или насмешливо улыбался. Одним словом — Улисс имел типаж, скорее подходящий Космоволку, нежели благородному сыну Макрейджа. — Как это случилось? — негромко спросил он, не глядя Скриму в лицо. — Как вы предали? Этот шепот прозвучал пугающе чётко и значительно в тишине помещения просторной безлюдной палубы. Скрим сурово сдвинул брови и снова задумался. — Это… сложно, — проговорил он. — Хм… Знаешь, я понял нечто значительное за всё это время. Мы так гордились нашим кредо, не принимая во внимание один важный аспект. Мы не видели то, насколько совершенство уязвимо. Трагедия нашего Легиона в том, что мы воистину смогли достигнуть Идеала, увидели его, поняли до самых глубин, но не смогли удержать. Совершенство так легко разрушить! Мраморная статуя, изваянная художником, который тонко чувствует соотношение масс и линий, совершенна пока цела, а белизна камня не запятнана. Но стоит появиться на её поверхности малейшему сколу — и гармонии больше нет. Пятно грязи на том, что совершенно, обращает Совершенство в ничто! В жалкую пародию!.. В этом наше горе. Наверное, когда я понял это тогда, в первый раз, когда мы все это поняли… то больше было нечего терять. Я сказал, что в предательстве новичков, этих Ангелов Экстаза, есть отличие от нашего случая. Но нет. Суть всегда одна и та же. Предательство — это когда убиваешь в себе совесть. Что-то надламывается внутри, и у тебя словно бы вырастают крылья, так легко становится. Как будто до сих пор к земле тянул какой-то страшный непомерный груз, но он вдруг был сброшен. Это непередаваемо. Это — экстаз. Наверное, лучше всего сравнить это со смертью, ведь часть тебя в самом деле умирает. Мы были тогда как дети, которые вырвались из-под учительской опеки, мы с чувством счастливого блаженства нарушали запреты… Да. Именно тогда мы и сделали это. Знаешь, Ультрамарин, — Скрим обернулся к Улиссу, презрительно улыбаясь, — вот ты сказал, что твой Бог дал возможность выбирать. По логике вещей есть выбор верный и неверный. Не сложно отличить один от другого — для этого есть совесть, она подсказывает путь. Поступать правильно очень просто! И ты прав — сделать неверный выбор намного веселее! Я хочу испытать всё! Не желаю проходить эту развилку, поступая так, как диктует инструкция, ведь у меня есть она — эта заветная возможность поступить неправильно! Ведь Он мне дал её зачем-то! А? Что ты на это скажешь? Если есть в божественном коде ошибка, допускающая предательство, то я воспользуюсь ей, и я сам наделаю ошибок!.. Ради опыта. Ради впечатлений. Скрим рассмеялся своим мыслям и продолжил всё так же вдохновенно, но словно что-то снова припоминая:       — О! Впечатления! Тебе, всё делающему по книге, не понять что значат те впечатления, которые мы получали. Это было чудовищно и прекрасно, настолько прекрасно, что воспринимаешь это острое чувство на пределе возможностей, изнемогая от боли, которую причиняет красота! Я помню моего примарха, таким, каким он стал когда вознёсся. Он — существо за пределами восприятия. Он — сама грация, сама смерть! Я помню как он склонился ко мне с высот своего впечатляющего роста, и я восхитился его преображением. Было время, когда казалось, что он отдаляется от нас, но нет, он был всё такой же — наш Отец, только… совершеннее. С его лица осыпалась мерцающая пудра, сделанная из жемчужин, перетертых в пыль, а в глазах, как в полупрозрачном драгоценном камне, стояла вертикальная черта зрачка. Это было необычно, но притягательно. Он двигался, двигался стремительно, извиваясь всем своим сильным телом. Я помню тот шелест от его продвижения, и как его стальная чешуя тускло блестела в полумраке. Я был готов умереть от счастья, просто глядя на Него. Но он стал большим, чем Он был. Он оставил Легион. Улисс издал задумчивое «хм», скривив рот в выражении вежливого сочувствия. Скрим глубоко дышал. — Я могу тебя понять, — проговорил Улисс, — я могу понять, наверное, вообще что угодно. К тому же теперь… Когда примархи покинули нас… я могу понять тебя ещё лучше. Ха! Твой Отец, быть может, вернётся к вам! Будь Он хоть трижды избранный Богами, но чтобы воевать — нужны легионы Астартес. Нам же куда как хуже! Состояние нашего примарха держит нас в странном положении: Он с нами, но Его с нами нет. Лицо Улисса омрачилось, будто на него упала тень. — Если, как ты говоришь, Совершенство достижимо, то вот по-настоящему страшная плата за его достижение — иметь момент величайшего горя, навечно запечатленным во времени. Впрочем… — сказал он, — разговор не о нас. Ты так и не ответил на вопрос. — Но… — проговорил Скрим неуверенно, — о чем ты спрашиваешь? Предательство, конечно, не было каким-то конкретным поступком, мы тогда просто продолжали воевать, но уже против своих, подчиняясь приказам лорда Фулгрима. Но был, однако, момент… Он замолчал и улыбка на его лице медленно угасла. — Был ключевой момент, — сказал Скрим, — переломный. — Мда, — сказал Улисс, — это, наверное, и есть то самое место, которое пропускают в рассказах о своей ереси. Скрим прищурился и сказал: — Сначала мы следовали приказам, перекладывая груз вины на того, кто их отдавал. Но потом, то, что мы делали, начало нам нравиться. Я… я помню, как это произошло. Как изумление от происходящего и стыд сменились безумной радостью. Я предал тогда, когда начал своей мерзостью наслаждаться.       Улисс заметил как по лицу лорда проскользнуло мгновенное хищное выражение, к которому одновременно примешивались боль и растерянность. Скрим гневно оскалился, его ноздри вздрогнули, будто он уловил тревожный запах, и он судорожно сглотнул. — Пахло кровью, — сказал Скрим, глядя на свои руки, словно что-то держа в них и сжимая всё крепче, — даже во рту почему-то был стойкий вкус меди. Там я убил свою совесть и мне это понравилось. Я не помню никаких подробностей этого дня… вернее — этого момента. Помню, что это был именно он — тот миг когда всё стало просто и понятно… Ужасная боль в голове, когда пытаюсь восстановить в памяти фрагменты!.. Словно стоит нестерпимый грохот, от которого в ушах только одна пронзительная нота. Он, морщась, с силой потер висок и вздохнул, говоря: — Помню только, что сначала прямо передо мной была ярко освещённая сцена, а сам я был в амфитеатре. Мне хотелось уйти. Потом я понял, что бреду по щиколотку в крови. Когда я открыл двери, кровь потоком хлынула через порог.