Пиратский Кодекс Чести

***

      Хеймон лежал на спине, легко, в сущности, превозмогая тупую боль в руках, которых у него больше не было — они теперь представляли собой оборванные клочья мышц и сухожилий. Кровь, обильно истекающая из артерий, быстро остановилась — клетки Ларрамана сделали своё дело. Куда сложнее было перенести боль поражения и гнетущее бешенство, которое душило его сейчас, не давая привести мысли в порядок. Этот ублюдок Линос оторвал ему руки. Ему — прекрасному фехтовальщику! Воину. Что он за воин теперь, если не способен больше держать оружие? Да Линос его ещё и обворовал! Хеймон, умирая от бессильной злобы, закрыл глаза. На миг ему даже показалось, что откуда-то из давно затихшей и забытой части души поднимается совершенно человеческая обида на судьбу, а вместе с ней и слёзы. Этого никто не должен был видеть. Он слышал осторожные шаги двух телохранителей, которые, дождавшись окончания поединка, теперь решились приблизиться. Он запретил им вмешиваться в ход дуэли, но теперь она завершилась. Что они предпримут, видя слабость своего командира? Все Ангелы Экстаза были дерзкими гордецами. Управлять ими можно только с помощью страха и давления авторитетом. Хеймон это слишком хорошо знал. Внезапно совсем близко раздался гул прыжкового ранца и кто-то легко, но твёрдо ступил на каменные плиты мощения.       — Кретины! — произнес негромкий шелестящий и полный зловещего гнева голос Серафеима, — как вы могли допустить подобное? Разве защита капитана — не ваша работа?!       Он говорил не повышая голоса, но даже Хеймон ощутил прикосновение мимолетного страха.       Двое воинов эскорта что-то не вполне уверенно пробормотали в ответ, одновременно и вразнобой, но синхронно осеклись. Серафеим посмотрел в их направлении, и этого было достаточно, чтобы они осознали опасность. Его холодный взгляд не был взглядом человека, но спокойным и заинтересованным взглядом хищника, жаждущего крови.       — С превеликим наслаждением я расчленю вас живьём, если капитан прикажет, — проговорил Серафеим. — А сейчас немедля начинайте преследовать того терминатора и молитесь, чтобы ему не удалось скрыться.       Десантники отправились выполнять приказ.       Сержант рапторов медленно приблизился к своему поверженному капитану. В поле зрения Хеймона вступила его угловатая из-за резких очертаний доспехов фигура. Серафеим поймал взгляд Хеймона и долго смотрел ему в глаза. Хеймон думал. Приступ сильнейшего гнева, который вызвало в нём поражение, привел капитана в альтернативное состояние сознания, это было опьянение почти наркотическое. Сейчас ему хотелось как можно глубже прочувствовать ситуацию, воспользоваться моментом, (ведь проигрывал он редко, столь грандиозное фиаско было ранее не представлявшейся возможностью). Хеймон старался как можно более полно следовать по пути Вседозволенности и, согласно собственному представлению о Хаосе, допускал, что ему теперь можно испытывать какие угодно чувства, иметь какие угодно мысли и получать какие заблагорассудится извращённые удовольствия. Теперь, не без легкой нотки удивления, он понимал, что и роль жертвы ему смутно приятна. Никогда раньше он не допускал и мысли о провале, возможность проигрыша была для него унизительна, гордость заставляла его быть расчётливым, подозрительным и амбициозным офицером. Но теперь, лежа на брусчатке этого пустынного тупика посреди пиратского порта, наводненного хаоситами всех мастей, он осознал, что офицер, коим он был сколько себя помнил, — это только роль, часть системы. А хаосит — это нечто совсем другое. Хаосит — это личность. Одинокая. Оторванная от коллектива. Потому что цель хаосита — только своё собственное величие. У поклонника Хаоса нет и не может быть другой цели, кроме как забота о самом себе.       Серафеим, этот прекрасный и смертельно опасный зверь, смотрел в его глаза. И Хеймон почувствовал себя беззащитным перед ним. И это чувство, которое раньше он назвал бы подлым, ему понравилось. Это было смирение. Ему даже хотелось, чтобы раптор хоть на мгновение вспомнил о своей человеческой природе и посмеялся над ним — жалким, уничтоженным, поверженным в грязь. Наслаждение своей беспомощностью стало внезапно очень острым, смешиваясь с болью от ран. Хеймон едва слышно застонал.       Серафеиму спутанные волосы падали на лицо, но его горящие глаза хорошо различались. Они тускло светились багряным инфернальным светом и даже как бы оставляли тлеющий след в пространстве, когда раптор двигался. Но выражение глаз Серафеима оставалось неопределенным, какое бывает у животных, которым вообще нет необходимости в сложной мимике. Он, нервно приоткрыв рот, быстрым движением облизал бледные пересохшие губы. Язык у него стал, (Хеймон даже не заметил когда это случилось), длинным и раздвоенным как у ящерицы, а зубы были заточены до состояния острых игл. «Я знал его почти ребёнком, — подумал Хеймон, неосознанно удивляясь, как безразлично ему всё сделалось, стоило только сдаться, — я вырастил его, как выращивают дерево, но я знал, что так будет. Куда он вгонит мне когти? Нет, не могу его осуждать. Сам бы я поступил точно так же, едва Уликс дал бы слабину. Вонзил бы своему лорду стилет в затылок». Но, вопреки ожиданиям капитана, Серафеим вдруг страдальчески нахмурился и спросил:       — Тебе больно?       — Да, — ответил Хеймон.       — Если прикажешь, я выслежу и убью его для тебя. Или притащу живым.       — Непременно, Серафеим, — проговорил Хеймон, впрочем, всё так же безразлично. Пока привычные эмоции в нём были притуплены новыми неизведанными ощущениями. — Так я этого не оставлю. Но не теперь.       Серафеим нагнулся и поднял своего капитана на руки. Хеймон не сопротивлялся и не отдавал приказов, поэтому раптор понёс его в направлении их корабля.       — Ты так ничему и не научился, — проговорил Хеймон после продолжительного молчания. — Ты так и не понял, что значит быть хаоситом.

***

      Отряд Скрима шёл туда, откуда уже продолжительное время раздавались выстрелы. Лорд и его подчиненные успели обговорить все возможные стратегии поведения и теперь каждый знал, что ему следует делать, как только они окажутся на поле боя. Но туда ещё нужно было добраться, а это было нелегко — местность то и дело пересекалась обширными запруженными участками и коварными трясинами, которые с первого взгляда казались просто землёй, поросшей мхом, и всё это приходилось обходить. Людям было проще пройти по зыбкой почве, а вот Астартес, и в особенности Скрим, сильно увязали в полужидкой грязи, им помогала выбраться только их чудовищная сила. Лорд был уже по пояс измазан в чёрной болотной жиже, когда, наконец, почувствовал под ногами надежную опору.       Они выбрались к подножию пологого холма, который был началом плато, состоящего из гранита. Земля стала заметно суше, и кое-где начали попадаться скалы, крупные валуны и мёртвые деревья, стоящие корнями в воде.       — Там, — сказал Герион, указывая направление.       За маревом туманных испарений мерцали вспышки. Прислушавшись, Скрим различил в звуках боя ругань и как кто-то отдавал приказы. Что-то происходило там, где его сейчас не было, — это осознание привело лорда хаоса в тихое неистовство. Насколько значительным ни было бы численно превосходство врага, он просто не мог позволить этим дилетантам увести из-под носа его добычу. Скрим был полон решимости показать всем, кто тут хозяин. В последнее время, хоть он пока не отдавал себе в этом отчёта, его начала преследовать мания вступать в поединки со всеми, кого он считал сильным соперниками. Хобби коллекционировать чужие мечи было присуще, по старой памяти, не только тем, кто во времена расцвета третьего Легиона звался Платиновым Клинком, навязчивая мысль искать всё более сильного противника посещала время от времени любого хаосита, только потому, что смысл жизни любого воина Хаоса, если только он не поклонялся Великому Архитектору, сводился, в конечном итоге, к одной лишь войне. Теперь Скриму хотелось убить Лазаруса и сразиться в финальном поединке с Хеймоном, если представятся такие возможности. Ему уже даже казалось, что он на самом деле только за этим сюда и пришёл. Впрочем, хаоситам как никому другому свойственно приспосабливаться под вечно меняющиеся обстоятельства.       Непоколебимая решимость лорда передавалась и его спутникам. Как он мог заметить, люди, которых вел Гаррисон, были уже под воздействием специальных ритуальных веществ и ничего не боялись. К тому же воины Культа были подготовлены к столкновению с космодесантом: помимо стандартных лазанов, несколько человек вооружились мельтаганами, что было прекрасной поддержкой для Гериона. Сам Гаррисон был настроен очень воинственно. Этот командир хорошо знал своё дело, лорд неоднократно видел его в бою и знал, что в драке Гаррисон не многим уступает Муру. Слыша, как военачальник отдаёт людям негромкие короткие приказы, лорд понимал, что на этого парня вполне можно рассчитывать, хоть у него и не было фанатичности и экзальтированности Проповедника. К тому же Гаррисон был вооружен так, что тоже мог сойтись с Астартес, представляя для последнего серьёзную угрозу: на плече он нёс тяжёлую алебарду на длинном древке, и у неё имелся генератор силового поля. Глядя на это оружие, Скрим вдруг вспомнил своё далёкое прошлое. Алебарда эта, за исключением формы лезвия, очень похожа на ту его глефу, которой он владел, будучи Гвардейцем феникса.       «Что стало с моей глефой? — подумал лорд рассеяно, — ах, да!.. лезвие оплавилось и его заклинило. Я её бросил. Покрыл себя позором, потеряв оружие, и отец был во мне разочарован». Перед мысленным взором Скрима начали мелькать картины былого, похожие на неясные обрывки снов, и они причиняли боль. Это разозлило его, и он, уже предчувствуя битву, увеличил скорость шага и начал брать разгон. Он уже видел своих врагов.       Соната бросила на своего лорда быстрый взгляд и почувствовала его ярость и предвкушение. Она диковато улыбнулась. Сейчас никого во всей Вселенной для неё не существовало, кроме её лорда, который должен был увидеть, насколько она полезна и хороша. Она стиснула руку в кулак, и в кровь через встроенный инъектор хлынула мерцающая кислота. Она истратила четверть ампулы — это была одна разовая доза препарата. Всё сразу стало ясно, как если бы местность стала столом, а расположения войск легли на ладони, как игрушки. Соната, согласно обговоренному плану, вскинула руку, и на весь холм упал туман, густой как молоко, мгновенно скрыв их приближение.       Отряд Детей Императора ворвался на поле боя, и Лазарус крикнул, едва завидев Скрима:       — Линос! Ты должен помочь нам отбить наступление эльдар!       — Я ничего никому не должен! — проорал лорд в ответ, уже невидимый из-за пелены. — А тебе, псина, тем более!

***

      Лазарус и сам уже понял, что попытка найти союзников в напавших с тыла была жестом отчаяния. Удачно скоординированный огонь возникшего отряда вывел из строя сразу двоих Ангелов, прежде чем их командующие успели это понять, в то время как обороняющаяся сторона просто не видела своих врагов. Ангелы Экстаза отстреливались вслепую. В тумане где-то справа вспыхнул яркий синий свет и раздался треск и гул как от электрической дуги, после чего, как убедился Лазарус, оборвалась жизнь ещё одного десантника. Издав вопль бессильной ярости, взбешённый Лазарус бросился в атаку, зная, что непременно наткнётся на кого-то, кого сможет убить в ближнем бою.       То и дело в тумане раздавалось потрескивание энергетического оружия и звучали короткие вскрики. Серафеим и его рапторы убивали, ориентируясь на слух, а не на зрение. Те, кто понимали это, и в их числе Гаррисон, замерли, готовые к атаке. Вспыхнул, как маленькое солнце, и погас мельта-заряд, вызвав грохот мгновенно вскипевшей воды и облака горячего пара. Но если Лазарус был слеп и дезориентирован и только поэтому стремился как можно скорее найти себе врага, то были и те, кто искали поединка вполне сознательно.       Гроул, проявляя не вполне свойственное ему целенаправленное упорство, искал Серафеима, в то время как Соната, легко перепрыгивая с руины на руину, стремительно неслась прямо на Лазаруса. Ещё никогда она не была настолько сильна, она даже не узнавала своё собственное тело. Странная жажда владела ей, это было захватывающе и пугающе одновременно. Сейчас Сонате хотелось убивать как никогда, но это было жуткое чувство, словно тянущее сердце. Что-то росло у неё в груди, какая-то невысказанная боль и она гнала Сонату вперёд, заставляя забыть о страхе за свою жизнь. Соната бежала, и ей казалось, что она двигается по тонкой леске, которая разграничивает реальный мир и великий океан Хаоса, и что если она остановится хоть на миг, замрёт и качнётся, непременно упадет прямо в эту бушующую стихию, и водоворот невыразимого ужаса захлестнет её, и это будет шаг бесповоротный — это совсем не конец, но пути назад нет. Что-то нужно было найти, чтобы прочнее ухватиться за материальность. Ну конечно — вот оно! Лорд. Она существует, только потому что он этого хочет.       — Линос… — прошептала Соната на выдохе.       Теперь ей казалось, что знала как его зовут, ещё до того, как он впервые назвал своё имя. Линос. Это имя было выжжено у неё в душе. Его имя означало всю горькую судьбу Легиона и её собственную судьбу, оно подходило ему, как никакое другое. Линос — неистовый крик горя. Внезапно мысль о нём пронзила Сонату как нож, стала болезненной, будто он и был причиной ее душевной скорби. Наконец, увидев перед собой силуэт врага физическим зрением, Соната издала ужасный гневный вопль, прозвеневший, как разбитое стекло. Её крик ударил Лазаруса в грудь, заставив покачнуться, но Ангел не растерялся и долю секунды спустя вскинул меч, готовый к обороне. Он увидел Сонату, хотя её смазанную, беспрерывно перемещающуюся тень сложно было уловить взглядом. Она была стремительна, а её глаза пылали как два ярких бирюзовых огня, оставляя за собой тонкие горящие нити света. Соната, налетев на десантника, не боясь сблизиться, ударила когтями, метя в горло. Лазарус уклонился, тут же контратаковал. От выпада силового меча она ушла играючи. Десантник оказался в невыгодном положении — она была маленькой и юркой, и совершенно не боялась сокращать дистанцию. В тот самый миг, когда он понял, что проще убить её одним ударом левой руки или выстрелить в упор, нежели открываться, пытаясь достать мечом, она с бешеным возгласом махнула рукой, и Лазарус перестал чувствовать левую кисть, сжимавшую рукоять болт-пистолета.       — Гадина!!! — взревел десантник.       Подозрительного вида оружие и недееспособность руки мгновенно связались воедино. Эти когти были способны беспрепятственно проходить сквозь доспехи, поражая только живые ткани. Девка отсекла ему кисть.

***

      Линос подловил Ангела, когда тот провёл не совсем выверенный выпад, и ударил силовым кулаком в грудь. Десантника отшвырнуло на несколько метров. Он прокатился по грязи и был ещё способен сражаться, однако рядом возник Улисс и добил его. Две мысли были тогда на уме у лорда. Мысль, что этот парень появляется всегда вовремя и всегда внезапно, будто чёрт из табакерки. Вторая мысль чувствовалась и во взгляде бродяги, хоть Скрим и не видел сейчас его жёлтых смеющихся глаз. Улисс высказал её вслух:       — Удивительный болван! — он показал на убитого. — Тебе повезло, лорд, что он был неосторожен и позволил тебе так элементарно контратаковать себя.       «Сколько раз мне неслыханно везло! — подумал Скрим. — Но сколько таких удачных ударов у меня осталось? Один? Три? Когда мне встретится тот, кто не умрёт от моей руки так нелепо?»       Но едва помыслив это, лорд вернулся к реальности и всмотрелся в туман в том направлении, где пропала Соната. Буквально несколько секунд назад, когда вражеский десантник заступил ему дорогу, он упустил её из вида. И вот он снова увидел её. Туман начинал мало помалу рассеиваться, поскольку она теряла концентрацию, или, быть может, потому что поднялся небольшой ветер. Так или иначе, Скрим увидел, что она схлестнулась с Лазарусом.       Соната ловко отпрыгнула, и меч рассёк воздух там, где она была мгновение назад. Но Лазарус продолжал и продолжал наносить по ней бешеные удары. Понимая, что настанет миг, и она не уклонится, Скрим бросился на помощь, но едва сорвался с места и перешел на бег, насколько это было возможно в условиях зыбкой почвы, как над ним что-то мелькнуло. Космодесантник способен воспринимать и обрабатывать поступающую в мозг информацию с потрясающей, недоступной большинству смертных скоростью, и, помимо этого, скорость реакции Скрима увеличивалась, благодаря марке Слаанеш. Только поэтому он успел увидеть, что именно это было, и резко затормозил. Хотя это был напрасный манёвр. Он и сам уже понимал, что остановить такую огромную массу, уже приведённую в движение, просто не получится. Он увидел, как прямо перед ним в жидкую грязь упал связанный человек. Ещё в полете лорд узнал его, поскольку прекрасно разглядел его лицо с выражением обреченности во взгляде. Это был Проповедник, которого кто-то швырнул разогнавшемуся Скриму прямо под ноги. Мур упал, взметнув тучу брызг, прокатился некоторое расстояние и замер. Скрим, совершив титаническое усилие, сумел рассчитать шаги так, чтобы перешагнуть через тело, а не наступить на него. Мур, тупо глядя в серое небо, увидел, как над ним пронеслась эта бронированная громада, и начал медленно тонуть в грязи.       Скрим чуть не запнулся, но всё же не потерял равновесия. Он только на секунду перевёл взгляд, отвлекшись на помеху, а когда снова поглядел на Сонату, к смятению своему обнаружил её лежащей на земле.       Лазарус занес над ней меч, чтобы нанести завершающий удар. Линос ужаснулся.       —  Нет! Энио!!! — Это имя вырвалось само собой, всплыв откуда-то глубоко из-под корки, и он сам этого не осознавал. Сейчас было важно одно — он не мог допустить, чтобы это произошло снова.