Пиратский Кодекс Чести

Это наша ночь, она зовёт и ждёт. Рваные клочья, знаки траурных пятен, Полчища мух, спешащих на пир, Холод стали, желающей пить.

***

      Я уже некоторое время сидел по грудь в горячей воде, но меня до сих пор трясло, — нервное напряжение после боя спало, а мышцы всё никак не могли расслабиться. Я вымылся, и в помещении термы пахло мылом и парфюмерией, однако всё ещё не мог отделаться от призрака того ужасного смрада. По прибытии все только и пытались отмыться. Мой драгоценный «Тартарос», снова ободранный до первозданной чистоты керамита, был абсолютно серым. Вошел Харон и, наверное, посмотрел на меня, положив руки на пояс. Он относился к тому числу воинов, что редко расстаются со своими доспехами, без них ощущая эмоциональный дискомфорт. Сейчас даже без шлема его видеть было необычно. Его сумрачное, лишённое глаз лицо не выражало эмоций, а доспехи сверкали чистотой и были такими же серыми и безликими, как некрашеная броня Улисса, который не принадлежал ни к какому Ордену. Странно… С нас были содраны все знаки различия. Мы были непричастны ни к чему, будто и не было нашего славного и кошмарного прошлого. — Хорошо, что мы купили краску, да? — спросил я задумчиво. — С другой стороны, разве не странно, что нас беспокоят такие вещи, как внешний вид. Харон хмыкнул неопределенно. Я знал, что его слегка напрягает, когда я начинаю рассуждать на отвлечённые темы. Но он вдруг улыбнулся. — О чём ещё беспокоиться хаоситу? — спросил Харон. — Только о военной славе и собственном престиже. А когда о тебе говорят, выглядеть нужно прилично. Положение обязывает. Да и, знаешь ли, когда готов умереть каждую минуту, волей неволей задумываешься — достойно ли ты сейчас выглядишь? Я расхохотался, хотя на душе у меня было тошно. — Воистину, умереть красиво — это род творчества! Боги! Харон, мы же там едва не полегли!.. Харон вздохнул и передернул плечами. — Как же по идиотски всё получилось… — тихо пробормотал он. — Ну, — ответил я беспечно, — ты же понимаешь, я гнался не за добычей, а за дракой! — Надеюсь, ты остался доволен, мой лорд? Я снова усмехнулся. Вошел Герион, сильно дымя кадильницей, и от дверей потянуло сквозняком. Похоже, мои подчиненные считают, что ко мне можно беспардонно вламываться, в каком бы виде я ни был. Мне было лень ругаться, к тому же, странно, но сейчас мне совсем не хотелось оставаться в одиночестве. Я смутно догадывался, что и Харон пришел по той же причине. Механикум молча обошел бассейн, порывистым жестом выдвинул из угла жаровню и стал что-то отмерять и лить на чашу и бросать на угли. От жаровни пошел пар и сильно запахло хвоей и эвкалиптом. — Дышите, дышите!.. — сказал Герион, взмахивая руками. — Ваши организмы — бактерицидная среда, но хаос изменчив и непредсказуем! Я, к сожалению, хорошо знаю, что такое биологическая угроза в замкнутом помещении! — Больше никто не умер? — спросил я. — Нет. И, я думаю, те, кто уже не умерли, останутся живы… Хотя, пока не пройдёт инкубационный период, из карантина я их не выпущу. Я утвердительно кивнул, испытав облегчение. Всё же мне очень не хотелось, чтобы Соната умерла. Она означала важный фрагмент чего-то, что я ещё не вспомнил. Не знаю каким образом, но она помогала мне извлекать из прошлого факты, и это было важно, при чём важно для будущего. Для того, что ещё должно со мной произойти. Мой бич — моя ненадежная память продолжала мучить меня. Постоянное чувство, будто я забыл что-то важное, изматывало. Во время боя, во время стресса, воспоминания возвращались, и я бережно собирал эти осколки прошлого и нанизывал на хронологическую нить, как части разорванного ожерелья. После этого боя у меня остался неплохой улов… Но что всё это значило?

***

Вскинув шторм-болтер, я дал по Лазарусу очередь, что заставило его отступить на пол шага и закрыться наплечником от огня. Девчонка мгновенно среагировала на его замешательство. Она вскочила, как подброшенная, и, со скоростью гадюки и грацией кошки, кинулась на Лазаруса. На долю секунды она нашла опору каблукам на его нагруднике, махнула когтями и, оттолкнувшись от тела, совершила кувырок назад и уверенно приземлилась на ноги. Она отсекла Лазарусу голову. Он медленно осел на колени и завалился набок, в то время как Соната, пошатываясь, пошла в мою сторону. Её глаза горели из-за прозрачной пелены тумана как два синих огня. Я довольно хмыкнул. Жаль, конечно, что удовольствие собственноручно убить этого гнусного типа мне не досталось, но девочка замечательно справилась. У меня отлегло от сердца. Всё же, она и в самом деле ветеран… Почему я так испугался за неё? Впрочем, в качестве добычи оставался ещё Хеймон. Мысль о нём взволновала меня. Я понял по едва ощутимому жжению, что глаза снова почернели. Это происходило всегда само собой, чаще — в бою, когда наступала определённая концентрация гормонов в крови. И это значило, что теперь я вижу больше. Байл сделал это со мной, как и с многими другими легионерами. Сделал нас лучше, даже чем мы уже были. Когда глаза меняются, становится сложно воспринимать информацию через доспехи — изображение идёт мелкой рябью. Я дал команду снять блокировку и скинул шлем, как делал много раз раньше, вызывая недовольство капеллана Танатоса, который всегда ратовал за соблюдение регламента. «Линос, во имя примарха! Надень шлем!» И мой командир постоянно твердил мне это. Мой командир… «…ох, твою ж мать! Байл неплохо над тобой поработал, друг мой! Ты вообще цвета различаешь?» Вот кого мне не хватало все эти годы. Я помню его голос, доносящийся сквозь века. Но почему же я до сих пор никак не могу вспомнить его лица? Помню только, что он был совершено седой и не платиновый блондин, как многие в Легионе. Волосы у него были серые, как старое серебро, и стригся он коротко, потому что едва отросшие вихры всегда топорщились в разные стороны. И какой он был, мой лучший друг?.. Девушка с лазурными глазами говорила мне о нём: «Я хорошо изучила лицо капитана, когда он позировал мне для портрета. Такой глубокий взгляд — в самом деле как дно холодной реки, где прозрачный лёд звенит по берегам. Очень необычное имя… На древней Терре в суровом холодном краю когда-то была золотоносная река…» Мой командир, который был для меня ближе, чем кто-либо. Ближе, чем даже капеллан… Я хорошо помню ощущение того, когда он рядом, но не вижу его лица и не помню имени, будто чёрное пятно легло в этой области памяти. Как и там, где была когда-то загадочная девушка с глазами цвета синей бирюзы. Почти такого же цвета, как зрачки моих глаз, когда я начинаю видеть дальше и лучше. Теперь, без преграды между мной и миром, всё, что я вижу, рассыпается на мириады оттенков. Я вижу те цвета, которым нет названия в человеческих языках. Во всей Галактике только одни лаэранцы, наверное, знали названия им. Да, так хорошо. Я охватил взглядом вершину холма, насколько позволял ещё не до конца развеявшийся туман. Кое-кто из моих людей ещё был жив. Стрельбы не слышно, но, судя по звукам, Танатос сцепился таки с ручным раптором Хеймона. Это было даже символично. Хотелось бы посмотреть, у кого реакция лучше: у Гроула или у этого бешеного выродка Серафеима. Однако сейчас я более чувствовал, чем знал, что общее сражение далеко не закончено. Что-то приближалось. Мне тем более не нужен был сейчас шлем, что скоро, возможно, нужно будет применить крик. В подтверждение дурного предчувствия я услышал взволнованный голос Проповедника. Не устаю удивляться, однако, его живучести. Он шёл, с двух сторон сопровождаемый Гаррисоном и ещё одним культистом, раздраженно отмахивался от них, и от этого его то и дело вело в сторону, и он бы упал, если бы его не поддерживали. Парень был в грязи с ног до головы, одной рукой держался за бок и явно имел что-то сообщить. Судя по всему, что-то важное. Интересно, где он шлялся? — Нужно уходить отсюда! — почти прокричал Мур. — Срочно! Тут же его лицо исказилось болью, он закашлялся, и изо рта хлынула кровь. Прижав ладонь к губам, он пытался сдержать спазмы, а кровь текла сквозь пальцы и пузырилась как пена. Судя по всему, он сломал несколько рёбер, когда упал с высоты, и одно из них проткнуло бедолаге лёгкое. — Хозяин!.. — прохрипел Мур, ухватившись за мой наруч и повисая у меня на руке, — ксеносы здесь что-то пробудили! Что-то страшное!.. Говорю тебе, нужно убираться, пока не поздно! Они уже ушли! Эльдары сами его боятся! Они даже не остались смотреть, что из всего этого выйдет!.. Оно уже почти выбралось, я слышу его голос! В этот момент нечто необычное отвлекло меня. Нечто, что сообщению Мура вполне соответствовало. Я встревожился и одновременно невольно залюбовался этим зрелищем: из отворенных ворот бункера невдалеке появился капитан Хеймон. Он бежал. Раньше я ни разу не видел, чтобы этот пафосный ублюдок бегал. Готов спорить, что он неторопливо идёт, даже когда идёт в атаку. Конечно, всякому иногда приходится бегать, но сейчас Хеймон не просто отступал, а, вне всякого сомнения, уносил ноги, при чём бежал он очень быстро. Я не смог сдержать ухмылки. Всё-таки вид испуганного соперника — приятное зрелище. Но Хеймон был отважен, я это прекрасно знал. Что-то было там — под землёй, что заставило этого прекрасного воина повернуться спиной. Воистину, это, должно быть, нечто ужасное. Предвкушение будоражило во мне кровь. Я снова быстро осмотрелся, как и Хеймон, который, отбежав как можно дальше от ворот, встал не так далеко от меня и начал отдавать короткие приказы выжившим рапторам. Он не опасался, что я его атакую. Я заметил, что он был очень бледен, как-то даже болезненно. Хеймон боялся за свою жизнь. — Проклятье! Проклятье!.. — прорычал Хеймон, увидев почти все свои войска полегшими, и обратился ко мне: — Линос! Если мы хотим выжить, нам сейчас придётся сражаться вместе! С самого начала… это была западня! Серафеим по одному слову хозяина вышел из боя и скоро приземлился неподалёку. Я отдал своим подчинённым приказ перегруппироваться. Все почувствовали это — нарастающую тревогу. — Скрим, какого варпа творится? — раздался в ответ обеспокоенный голос Харона. Я и сам пока этого не знал, но догадывался, с чем придётся столкнуться, ибо всё как-то именно к этому и шло. Тяжёлый сырой туман с привкусом болотной гнили… Мёртвые серые деревья, покрытые белёсым налётом плесени… И тишина, как в гробу. Здесь что-то было похоронено. Раздался громкий глухой звук, похожий на тяжёлый вздох или стон. Его издало что-то большое. А потом он возник из-под бетонных сводов бункера, и эти пятиметровые в высоту двери казались маленькими для него, как будто живое существо вроде краба протискивается на свет из крошечной пещеры в камнях. Он шёл медленно, позволяя хорошо рассмотреть свой облик в бледном свете этого серого неба, и неторопливость его движений вводила в оцепенение, лишая самой возможности пытаться бежать или двигаться. — Это что, хельбрут? — спросил я, слегка охрипнув. Мне пришлось буквально заставить себя произнести это, потому что я слишком хорошо видел, то, что появилось, и это зрелище опасно захватило меня. — Нет. Это дредноут, — ответил Хеймон. — Он разумен. Был разумен... Но здесь, взаперти, он спал очень долго. Очертаниями корпуса это более всего напоминало дредноут типа «Контемптор», но было так искажено временем и варпом, что характерные черты только угадывались. Сверху, если только там, внизу, ещё оставалась броня, дредноут покрывал толстый слой омерзительной шевелящейся органики, явно живых полипов и костяных выростов, похожих на ветви деревьев или, скорее, на кораллы. Всё это сочилось жидкостью, просто истекало ею и вздымалось, словно дышало. Дредноут был вооружён силовым кулаком, спаренным с какой-то пушкой, в которой оружие угадывалось тоже только по силуэту, и поистине огромной изогнутой ржавой секирой на коротком древке. Он шёл медленно, словно плыл. Бесшумно, потому что казалось, что сотрясающие землю удары — это биение чудовищного сердца. Я видел, как сыпется ржавчина с лезвия клинка. Над дредноутом стоял зеленоватый столп испарений. Не сговариваясь, мы встали единым фронтом, взяв это существо в полукольцо. Пробуждённый издал новый жуткий низкий стон. Я услышал, как Улисс грязно и грубо выругался, а затем рассмеялся совершенно без страха в голосе. Этот весёлый дерзкий смех вывел меня из оцепенения. Мур, что всё ещё стоял рядом со мной, скользнул по Улиссу взглядом и вдруг вскинулся и уставился на него испуганно, как на привидение. Я начал думать. Появившись внезапно и пользуясь тем, что Герион хорошо ориентировался в условиях отсутствия видимости, мои ребята полностью уничтожили уже порядком потрёпанный эльдарами отряд Лазаруса. Кто-то с успехом справился с убийством одного из рапторов, и теперь их оставалось двое — Серафеим и ещё один. Но к моменту возвращения Хеймона, рапторы успели вырезать почти всех моих культистов — из двадцати человек в живых осталось семеро, считая Гаррисона и Сонату. Прибыл Мур, но много ли от него пользы, когда он серьёзно ранен… И того нас было: я, Хеймон, двое его рапторов, трое моих парней, Герион, и восемь человек из Культа. Как по мне, так вполне достаточно, чтобы завалить вообще кого угодно. — Реальность вокруг него гнётся… — сказал Мур, тревожно щурясь и повисая у Гаррисона на руках. — Он может колдовать! — Эта установка сверху, на его корпусе, — раздался у меня за спиной достаточно громкий, чтобы его слышали все, искусственно усиленный голос Гериона, — судя по всему, она аккумулирует псионическую энергию! Её нужно разрушить! И, почти сразу после этой реплики механикума, Хеймон повелительно махнул рукой, и двое рапторов в бледно лиловой броне сорвались с места. Они были похожи на хищных птиц с пламенными крыльями, особенно красивые сейчас — на фоне чудовища. Один из них был вооружен мельтаганом, поэтому решимость его была вполне оправдана. Он огибал своего противника с фланга, в то время как Серафеим пошёл в самоубийственную лобовую атаку, одновременно отвлекая внимание монстра от своего брата. Серафеим ещё в полёте выстрелил прямо по саркофагу, туда, где ещё, быть может, и теплилась искра разума дредноута, но шар плазмы из его пистолета сияющим всполохом разбился о покрытую глянцевой слизью поверхность. — Убей это, Серафеим! — прокричал Хеймон. Но капитану не нужно было поощрять раптора в его отчаянной отваге. Он, изящно уйдя от довольно неповоротливого выпада секиры, вцепился в корпус адской машины, приземлившись как кошка, и полоснул силовыми когтями по креплениям той конструкции, на которую указал Герион. Дредноут издал гневный рёв, мотнулся в сторону с жуткой силой, и раптора смело прочь вместе с обрывками плоти, за которую он держался. Серафеим кувыркнулся в воздухе, уверенно приземлился на камни, со скрежетом затормозив, и тут же совершил новый мощный прыжок, намереваясь снова атаковать. Дредноут махнул в его сторону своей тяжеленной секирой, но в этот раз выпад был неожиданно быстрым. Серафеим едва успел уклониться, иначе этот мясницкий тесак просто рассек бы его от плеча до пояса без всякого затруднения. Однако же моё совершенное зрение уловило тот миг, когда самое острие прошло по груди раптора, оставив на броне глубокую рану. В то время как один раптор отвлёк внимание врага, второй подобрался ближе и совершил выстрел, меткий, но не очень успешный. Залп мельта огня мгновенно сжёг всю ту копошащуюся массу, что покрывала поверхность брони. Она загорелась оранжевыми искрами, опала пеплом, и часть саркофага осталась угольно чёрной. Установка над центральной частью машины начала искрить. — Эта хреновина всё ещё работает? — спросил я, осторожно обходя дредноута сбоку и не спуская с него глаз. — Да! — крикнул Герион. — Они её не повредили! Дредноут ответил своему обидчику выстрелом практически в упор. Проворность и быстрота реакции не помогла раптору уйти от этого выстрела. Время снова странно сместилось: очень медленно дредноут поднял свою клешню, и из пушки, встроенной в неё, вырвался сокрушительный поток, но не пламени, а жидкости, или, вернее, тёмной маслянистой субстанции, похожей на жидкость. Она окатила Ангела с головы до ног и швырнула его на землю. В следующее мгновение я перевел взгляд на Серафеима. Тот снова собирался броситься на противника, совершенно ничего не боясь. Я видел, какой решимостью освещалось его лицо — в этот миг раптор был почти красив, но ещё я видел, как от того следа, что оставил на светлой броне тесак дредноута, расползаются чёрные пятна тлена, и керамит рассыпается слоями, словно проржавевшее железо. Серафеим сделал сильное движение, собираясь прыгнуть, но вдруг пошатнулся и припал на колено. Он издал полный боли стон, и я видел, как чёрная кровь потекла у него изо рта. Серафеим упал, рыча и конвульсивно содрогаясь, и больше не поднялся, а в это время его брат по отряду умирал, может быть, в ещё больших мучениях. Он не кричал только потому что не мог. Забрало шлема вплавилось ему в лицо, от доспехов, которые пузырились как расплавленный кипящий пластик, валил пар. Я видел, как рука раптора выше локтя упала на землю, медленно оторвавшись от тела. Я тогда понимал, что не беззащитен перед этим монстром, Хеймон, со своим силовым мечом и плазма-пистолетом тоже представлял для дредноута угрозу, но надежда у меня была только на единственную теперь мульти-мельту Гериона. Оставалось не дать кошмарному дредноуту приблизиться и при этом отвлечь огнём, чем все, кто могли стрелять, и были заняты, хотя болты и лазерные заряды не очень-то беспокоили его. Только бы он не применил какое-нибудь мерзкое заклинание или ещё чего… От этого чудовища я теперь ждал чего угодно. Словно в ответ на мои мысли раздался звук, низкий и грохочущий, и я не сразу понял что этот звук — смех. Словно из самых глубин преисподней. Безжизненный смех с самого дна. То ли болт нарушил герметичность его брони, то ли разорвал нечто, что росло на поверхности, но эту ужасную тварь вдруг окутала практически непрозрачная тёмная вуаль, а к грохоту стрельбы присоединился зудящий гул. — Тёмные Боги, — выкрикнул Мур, указывая рукой, — это рой! Хозяин!!! Я моментально понял, что он имеет ввиду. Атака насекомых несомненно означала бы смерть для всех, кого не защищали силовые доспехи. Но пока рой не достиг нас и был достаточно плотным… Я замер на миг, запрокинув голову и глядя на эту завесу, скрывающую небо. Обычно это происходило само, но всегда в нужное время. Эта священная боль. Тогда, когда я мог уловить её, настроиться на неё, войти с ней в резонанс, мутация проходила практически мгновенно. Я мотнул головой, уже чувствуя вибрации в горле и как, ломаясь, трещат кости. Сглотнув горячую кровь, я полной грудью вдохнул ветра варпа, и крик вырвался из меня. Я любил и боялся, когда это происходило. Этот разрушительный рёв, который я мог издавать, потрясал меня до костей, и я не мог остановиться, потому что он причинял такое острое наслаждение, что я длил его, пока хватало лёгких. Тогда мне становилось совершенно безразлично, выживу ли я сам, я был счастлив этой болью и хотел только одного — чтобы этот чудовищный по своей природе звук рвал моих врагов в куски. Звуковая волна смела и отбросила выпущенных летающих насекомых, и они дождём посыпались на землю и в воду. Я, сквозь звон в ушах, услышал как где-то справа и позади меня Улисс снова рассмеялся. — Я понял! — громко сообщил он. — «Лорд Скрим»! Ха-ха-хах! — Не время смеяться! — ответил ему Проповедник очень раздраженно. — Сейчас что-то будет!.. Дредноут замер в такой позе, что, казалось, она выражает озадаченность. В этот миг я осознал непостижимым образом, что ему жаль убитых мной насекомых. Он издал протяжный печальный стон, от которого у меня задрожали все нервы. Вокруг него воздух замерцал крошечными зелёными искрами. Раздался резкий визг. Я обернулся, и увидел, что Соната упала землю и бьётся в судорогах. Мур, вывернувшись из хватки сопровождающих, бросился к ней, она же, едва приподнявшись, снова жутко закричала, схватившись за голову. Я понял, что на неё воздействует психическая мощь этого существа. Варп его раздери, неужели он таки сотворит какую-то дрянь?! Бросив отчаянный взгляд на Гериона, я увидел, что тот как раз воспользовался секундной заминкой и метит по замершей цели. Мельта заряд снова окатил дредноут адским жаром, заставляя жидкости испаряться и клокотать, но всё же вновь не убил эту исключительно живучую тварь. А потом я заметил, как с моего кулака медленно, но неуклонно отходит краска мелкими хлопьями и улетает, как пепел. Я бросил взгляд на правый наплечник, и металлические заклёпки на нём прямо на моих глазах стали рыжими от ржавчины, как и шторм-болтер в моей руке. Стало тяжело дышать. — Не-е-ет!!! — Мур с выражением ужаса на лице протянул руку к своим культистам, но четверо из вооруженных лазганами людей уже падали на колени, буквально рассыпаясь на части. Броня, одежда, оружие, покровы и ткани превращались в прах, сухой, как песок. Мгновение я видел кости черепа, и уже даже они разложились на составляющие элементы. Людей убивало само время. — Не смейте! — властно прорычал Проповедник, и в его взгляде полыхнуло пламя. Он вцепился обеими руками в Гаррисона и другого парня, который его сопровождал. — Я запрещаю вам умирать! Я чувствовал, как инфекция проникает в организм, затрудняя дыхание, Хеймон закашлялся, даже Улисс, что был в шлеме, удивленно потряс головой: видимо, зараза проникала даже через фильтры. Но пример Мура, который не подвергся мгновенной энтропии и, что удивительно, уберег от страшной участи двоих своих людей, вдохновил меня. Я понимал, что она — эта дрянь — по своей природе нематериальна, и в этом случае можно спастись, выиграв в поединке воли. Дредноут однако же не стал ждать, и сам перешел в атаку. Он казался очень тяжёлым и неповоротливым, но, как и прежде, вдруг проявил пугающую скорость. Он метнулся, как бы исказив время и пространство, и, стоило мне только моргнуть, вдруг сократил расстояние. Сильный ветер от движения всей этой массы обдул меня, и я в полной мере ощутил запах исходящий от этой твари, что спала глубоко под мёртвым болотом долгие тысячи лет. Мёртвая древность, сгнившие годы. Ужасная вонь. Это была квинтэссенция того тоскливого чувства досады, но и принятия, что гнездилось в моей душе. Глубоко, на самом дне. Этот чёрный осадок, в которое превращалось всё то, на что я закрыл глаза, от чего отмахнулся и что я усилием воли заставил себя забыть. Из этого осадка, быть может, и состояла эта скользкая гниль, что покрывала дредноут и источала воистину ошеломительный смрад. Только я сделал несколько шагов навстречу монстру, как появилось странное желание бросить оружие. Мне стала досадна вся эта ситуация, моя беспомощность, мои жалкие попытки уцепиться за прошлое, которое давным-давно погибло. Было досадно, что я, со своей разодранной пастью, могу только истекать слюной, но не могу перестать дышать всей этой дрянью. Никогда ещё, как ни ударялся я о жизнь, мне не хотелось умереть так сильно, как в эти несколько мгновений, долгих как вечность.