Пиратский Кодекс Чести

Она сказала: «Я люблю твое золото, Твои глаза и размах твоих крыльев. Если что-то случится с тобой, Кто скажет, каким ты был?»

***

      К счастью для меня, монстр избрал мишенью капитана Ангелов Экстаза. Он замахнулся своей ржавой секирой и ударил, подняв столп брызг и грязи. Хеймон, стремительно метнувшись в сторону, ушёл от атаки и сам выхватил меч. Непоколебимая отвага Хеймона перед лицом смерти отрезвила меня. Может быть, Ангел тоже почувствовал эту гибельную апатию, но, поскольку он был воином до мозга костей, его руки сами взялись за оружие, а тело бросилось в битву. Мне стало стыдно спасовать, и одной только этой досады хватило, чтобы сбросить мгновенное оцепенение. Раз уж дредноут сократил дистанцию между нами, мне тоже ничего не оставалось, кроме как двинуться навстречу, я вполне мог попытаться уронить его и прошибить ему корпус кулаком, хотя совсем не хотелось приближаться к этой мерзости вплотную. И всё же я не успел ничего предпринять. Сделав шаг и обратным движением махнув клинком, дредноут смог достать Хеймона: он сильно пропорол его доспехи как раз на уровне талии и рассек не только кабели и пластину брони, но и тело. Прогнившая сталь окрасилась свежей кровью. Хеймон только сурово нахмурился, удобнее перехватывая рукоять меча. Дредноут тоже рисковал, сближаясь с космодесантником, к тому же он, нанося удар, наклонил корпус вперёд. Хеймон, совершив последнее в жизни усилие, вогнал меч в смотровую щель саркофага на всю длину клинка, и только после этого, выдохнув стон, позволил себе упасть. Я понял, что хоть Астартес в нём в последние мгновения оказался сильнее человека, Хеймон, опуская руки и падая, испытал облегчение. — Варп тебя забери! — с этой репликой, Герион, который подобрался ближе, используя меня как укрытие, снова поднял свою пушку и дал по машине, которая начала крениться на правый бок, залп, который, наконец-то, и стал для дредноута критическим. Мельта заряд, более не рассеиваемый ни силовыми полями, ни слоями органики, превратил бронированные внутренности в адскую печь, и всё, что ещё было живо внутри — испепелилось. Все выжившие тут же поспешили отойти от этой дымящейся штуковины как можно дальше. Дредноут, спустившись с холма чтобы атаковать нас, не учёл, что он покинул каменную площадку, и теперь его многотонная туша засасывалась зыбкой почвой болота. Как и тяжёлое тело капитана Хеймона, который, раненый ядовитым мечом, умер так же быстро и жутко, как Серафеим до него. Скоро они оба скрылись из вида под жидкой грязью. Сырой туман от вскипевшей болотной воды затянул низину, только вершины острых одиночных скал виднелись над его поверхностью. Я тяжко выдохнул. Наконец-то можно было вернуть в нормальное положение кости нижней челюсти. Держась рукой за лицо, я обернулся к своим. Улисс сказал: — Выглядишь отвратно. Покуда язык не сросся обратно, я не мог внятно говорить, потому показал Улиссу откровенный жест перчаткой силового кулака. Тот рассмеялся. Через некоторое время, кое-как придя в себя, мы все сбрелись вместе. Я не давал команд. Все, видимо, ориентировались на Мура. Он сейчас вошёл в состояние, похожее на эйфорию, — от него буквально исходили лучи розоватого света. Он бродил между выжившими и стремился каждого коснуться рукой.

***

Как короли и первосвященники прошлого, Апостол Слаанеш исцелял одним касанием руки, и все подсознательно к нему тянулись. Мур дошёл до Улисса, поглядел на него долгим взглядом и опустил поднятую ладонь, так и не дотронувшись до десантника. — Спасибо! — тот поднял руки в оборонительном жесте. — Не нужно! Только благословения священника Бога Хаоса мне для полного счастья не хватает! От этого, я слышал, и лишние конечности могут вырасти. Он отвернулся и, чтобы не мешаться, отошёл в сторонку. Проповедник растерянно проводил его взглядом. — Да кто это такой? — воскликнул он в недоумении. В этот миг в сознании Мура прозвучал тихий призрачный смех. Мур вздрогнул и нахмурился. «Кто бы мог подумать, что вы сможете отделаться такими малыми жертвами! — сказала Мастер. — Ну, стало быть, у провидения ещё есть планы на твоего хозяина. Во всяком случае, сегодня он оказался полезен. И мы не станем вас трогать, а продолжим наблюдать. К тому же, мы знаем, что такое благодарность». Мур приготовился ментально выругаться и послать наглых ксеносов куда подальше, но другой голос, глубокий и потрясающе чувственный сказал ему: «Спасибо». В этом единственном слове была искренность, но в то же время тонкое злорадство, которое Мур не мог не прочувствовать. И он не мог ничего сделать, кроме как злобно скрипнуть зубами. Он не верил, что им удастся совершить задуманное, и их самоуверенность его раздражала. И сейчас ему ничего не оставалось, кроме как вернуться к своим обязанностям. Он, держась за бок, побрёл ближе к Сонате, которая в беспамятстве лежала в грязи. Над ней, встав на одно колено, уже склонился лорд. — Соната, — тихо позвал он чуть искажённым голосом и осторожно коснулся её лица. Мур тоже присел рядом и потрогал её пульс. — Она жива, просто в обмороке. Эта штука, которую она себе колет, ужасно токсичная… Внезапно Соната открыла глаза, которые были всё того же ярко-бирюзового цвета. Она сфокусировалась на лице лорда и тихо прошептала: — Линос… — Она непривычно зловеще улыбнулась. — Наконец-то!.. Мур вскочил на ноги. — Кто ты?! — спросил он сурово. — Назови своё имя! — Пошёл ты, шлюха! — прошипела она в ответ с неожиданным остервенением. — Кем ты себя возомнил?! Ты просто мальчишка, Мур!.. Ты — никто, похотливое животное, родился в грязи и сдохнешь в грязи! Приблизился к этим совершенным существам лишь волею случая! Думаешь, если надел жреческую епитрахиль, значит сможешь заклинать существ из варпа по своему желанию?! Мур молча сделал шаг назад, когда Соната вся подалась к нему. Свет у неё из глаз, казалось, стал жидким, капал и тёк. Она или то, что засело в ней, не унималось. — «Проповедник»! — воскликнула она саркастически. — Постыдись, ты не смеешь носить этот титул! О`Двайер мог призывать Хранителя Секретов по своей прихоти, а ты не в состоянии даже обуздать шайку вздорных демонетт, которые помыкают тобой, как хотят! Ты мне омерзителен! — она зажмурилась и оскалила зубы. — Твоё вожделение по отношению к Астартес тошнотворно! Ты уже всех своих культистов перетрахал, шлюха?! Нашёл достаточно большой член? Я знаю, чьи имена ты стонешь под такими здоровенными мужиками, — она ткнула пальцем в Гаррисона, от чего тот отшатнулся, — «лорд Мальдорор!», «хозяин Линос!» — Заткнись, стерва! — рявкнул Гаррисон, поддерживая бледного Мура за плечо. — Всем молчать! — Грозный голос лорда заставил всех вздрогнуть, а одержимая перевела на него горящий взгляд. — Линос, — сказала она хрипло, — во что ты превратился? Растерян, опустошён, раздавлен тяжестью собственных раздумий. Каждый встречный использует тебя в своих целях: и сторонние лорды, и ксеносы, и даже твои собственные слуги, а ты сам даже не знаешь куда идёшь и чего хочешь. Придумал себе светлую мечту, чтобы окончательно не растерять рассудок! Контуженный лорд без армии, ведущий горстку ничтожеств и уповающий на былое величие своего Легиона… Смехотворно…. Юкон, по крайней мере, не выжил из ума, в отличие от тебя. — Кто ты? — прошептал Линос, вглядываясь в чужие и очень знакомые глаза. — Ты меня не помнишь? — прошептала она в ответ, как бы сама это внезапно поняв, и её голос начал набирать силу. — После того, что ты сделал, ты меня забыл? Ну, а я помню, Линос, и я нашла тебя, и когда-нибудь я тебя достану!.. Я самолично вырву твою душу из тела, клянусь Тёмным Принцем, я сделаю это! А твои внутренности я сожру, так же как ты поступил со мной! Я доверяла тебе, а ты, мразь, выпотрошил меня и съел моё сердце! Ты помнишь это?! Ты сожрал моё сердце, ублюдок! Линос растерянно огляделся, но не нашел ни в ком ни поддержки, ни готовности что-либо разъяснить. Но в этот момент к ним, привлечённый шумом, приблизился Улисс. Беснующаяся стихла, заметив его. Он поднял над ней руку и прочитал молитву на высоком готике, после чего глаза Сонаты закатились, и она снова провалилась в обморок. — Классический случай одержимости, — сказал Улисс в ответ на вопросительный взгляд лорда. — Что бы в ней ни было, я его изгнал.

***

У Скрима был ещё один разговор с ним, как раз накануне того, как Улисс бесследно исчез. — Так всегда бывает, — сказал он. — Люди ищут сокровища, а находят смерть. — Наверное, — отозвался Скрим, усмехнувшись, — я не нашёл смерть только по тому, что гнался не столько за богатством, сколько за нею самою — за смертью. — Серьёзно? — Улисс удивлённо вскинул бровь и с интересом поглядел лорду в глаза. — Это сильное признание для хаосита. Обычно вы очень эгоистичны и своё я цените превыше всего. Многие ищут битвы, но умереть не желает никто! Скрим вздохнул, печально улыбаясь. — Иногда, — проговорил он тихо, — мне кажется… Знаешь это чувство, когда тошнит от самого себя? Хочется выбраться из собственной шкуры. Перестать быть. Я был почти счастлив, когда ничего о себе не помнил. Но и то, что происходит со мной сейчас, мне не то чтобы не нравится. — Что же происходит? Лорд Хаоса быстрым движением головы откинул волосы с глаз и внимательно вгляделся в собеседника. Иногда ему казалось, что Улисс как бы искусственно создаёт вокруг себя такую ауру, в которой растворяется сам, делаясь незаметным и безопасным, а окружающих выводит на откровения. Беседуя с ним, Скрим уже не единожды на это попадался, по крайней мере, достаточно раз, чтобы проследить тенденцию. — Тебе и правда это интересно? — спросил он. — Психология — моё хобби, — ответил Улисс, пожав плечами. Вид у него был самый простецкий. «Если он чего-нибудь выкинет, — подумал Скрим, — я всегда успею убить его раньше, чем он убьёт меня. Чего бы я на самом деле ни хотел… врасплох меня не застанешь!»

***

Скрим отвёл взгляд в сторону, от чего его лицо на миг приобрело, как заметил Улисс, чуть пренебрежительное выражение. Бродяга не мог не улыбаться, глядя на этого замечательного хаосита, и теперь улыбнулся снова. Скрим был красив жуткой красотой монстра, но при этом выражение глаз у него иногда становилось потерянным, как у ребёнка, который впервые столкнулся с несправедливостью. И, всё же, при этом он оставался очень гордым существом. — Что я чувствую? — заговорил сын Фулгрима своим низким звучным голосом, задумчиво вглядываясь в пространство. — Хм… Как бы это сформулировать? Я чувствую, что поток времени стал плотным и, когда я иду сквозь него, он сдирает с меня все слои. Может быть, это какая-то ментальная защита или просто представления меня о себе… Ведь я прожил такую долгую жизнь и менялся всё это время… Не знаю. Но понимаю одно — чем дальше, тем больше я помню о себе, и это довольно болезненно. И при этом, чем сильнее боль, тем легче мне становится. Как будто части меня исчезают. Кажется, что скоро сбудется моё желание, и от меня не останется ничего. — Или появится нечто новое? — Быть может. — Твоё описание похоже на жизнь кометы, — сказал Улисс довольно серьёзно. — Слои льда сходят с тебя по мере приближения к звезде, и всплывают старые воспоминания. Чем ближе к солнцу, тем горячее. В итоге ты превратишься в свет, в своё истинное я, но прежде встретишь на своём пути еще многих, чьи крылья обгорают так же, как твои. Просто, чтобы ты знал, лорд… Я думаю, ты к этой звезде сейчас особенно близок. Был близок и раньше, потом отдалился, ушёл в глубины системы, двигаясь по вытянутой орбите. А теперь возвращаешься, но в этот раз становишься ещё ближе. — Что ещё за звезда? — тихо угрожающе спросил Скрим, чувствуя, как из глубин сознания поднимается холодный гнев. — Единственный источник света, — ответил Улисс, — Бог Император. — Не произноси имени Врага! — в ярости прорычал Скрим. — Я не опущусь до пресмыкания перед какими-либо Богами!.. Я сам себе стану Богом, если понадобится! — и, едва сказав это, он смертельно побледнел. Эти слова показались ему до ужаса знакомыми. Это было довольно необычно — чтобы кто-то и без того отличающийся бледностью лица, резко стал ещё бледнее. Скрим замер с потрясённым видом и глубоко задумался. — Всё-таки ты — хороший хаосит, лорд Скрим, — заметил Улисс.

***

Другими словами, этот странный ниоткуда взявшийся десантник не остался с «Восставшими из пепла». На памяти Харона, последний раз он его видел, когда они перекинулись парой слов, а потом бродяга и пропал. — Кстати, Харон, — сказал он тогда, — я все хотел спросить: а почему у тебя нет дурацкого прозвища? — Хм… Вообще-то есть, — ответил Харон. — Раньше члены моего отряда звали меня «Бластбит». Улисс искренне рассмеялся. — Ха-ха-хах!.. Это за приверженность тяжелому болтеру? Остроумно! — М-да… Только вот все, кто знали это имя, уже погибли. — Серьезно?! — проговорил Скрим возмущённо. — А почему я этого не знал?.. Значит, я теперь буду тебя так называть! Это тебе в отместку за то, что ты придумал прозвище мне! Лазарус надо мной из-за этого смеялся… Что за манера у тебя такая?

***

Через некоторое время после того, как они поняли, что Улисс сбежал и, очевидно, не вернётся, словно бы пелена упала с восприятия Харона. — Знаешь что, мой лорд, — сказал он Скриму, — а ведь он нас обманул. — Что? — нахмурился лорд. — Когда? — Как давно закончились Тиранидские войны? Около трёх веков назад, не так ли? А он что говорил? Будто бы в реальном времени прошло пятьсот лет, пока он пробыл в варп-шторме? Что за бред?! — Если задуматься, — проговорил Скрим неохотно, — то он много чего странного рассказывал, а мы принимали всё за чистую монету… Не понимаю, почему я вообще поверил ему? Тогда вся эта ситуация выглядела очень логичной. Харон горячо кивнул. Оба понимали, что теперь размышлять о странностях поздно, и у обоих снова появилось жуткое чувство, будто их благополучно миновало нечто зловещее, как и после возвращения с поверхности злополучной планеты, где они едва не сложили головы из-за сущей ерунды. — Не всё так плохо, — сказал Скрим, впрочем, с очень подавленным видом, — когда мы сражались там, я снова кое-что вспомнил. Могу я задать тебе несколько вопросов, Харон? О нашем прошлом? — Я ждал этого. Вопреки своей натуре, лорд Скрим не улыбнулся, как обычно делал, подсознательно располагая к себе собеседника. Он был серьёзен и несколько озадачен. — Может быть, стоит пройти в более уединённое место? — Харон оглядел обширную коммунальную палубу. И по ней, и по надстройке, на которой стояли двое Астартес, постоянно сновали люди и сервиторы. — К тому же, я думаю, мне придётся показать тебе… некоторые материалы. — Идём ко мне. В коридоре верхних жилых помещений для экипажа Харон приостановился у высокой двери, выложенной панелями чёрного дерева. — Скрим, — сказал он вдруг, — а ты получил доступ к капитанской каюте? — Да, Тритий её давно взломал, — ответил лорд, обернувшись. — И, как мне кажется, похитил оттуда всё ценное… Эта каюта — проходной двор. Он вернулся к двери каюты бывшего капитана, набрал код у замка, и раздался щелчок. — Раньше это была святая святых… — проговорил Харон, прикасаясь к ручке двери и отворяя створку. — Почему ты не поселился здесь? — Не знаю, — рассеяно отозвался Скрим, входя в тёмное помещение вслед за Хароном, — я здесь даже не был ни разу. Мягкий холодный свет загорелся автоматически. — О, да тут прямо музей, — сказал лорд, осмотрев стены. — Ага, — хмыкнул разоритель скептически. Стены покоев прежнего капитана украшали шлемы тех космодесантников, которых лорд когда-то сразил в поединке. Скрим занял место в дальнем конце массивного овального стола и задумался. Харон ждал. — Я понимаю, что это всё теперь совершенно не важно, — начал Скрим, — но произошедшее с Сонатой мне не понравилось. Теперь мне кажется, что я упускаю нечто, имеющее большое значение для будущего… Поэтому я и хочу вспомнить кое-что из прошлого. Харон кивнул понимающе. Он смотрел в чёрную полированную поверхность гололита и хорошо видел в этой глади отражение собственного лица. Это была гротескная тень его прежнего облика, лишённая глаз. Разительная разница. — Из нас троих внешне ты изменился меньше всех, — проговорил разоритель отстранённо. И быстро вернулся к теме разговора: — Спрашивай. Я отвечу, если смогу. — Энио, — проговорил Скрим. — Это имя тебе о чём-то говорит? — Хм… — Харон потёр подбородок и помолчал, подбирая слова. — Тогда, во времена Крестового Похода, было модно проводить время в обществе итераторов, — начал он. — Почти у каждого десантника был биограф, который ходил за ним по пятам и фиксировал каждую минуту жизни!.. Люди. Им свойственно привязываться. Начинать испытывать личные чувства к Астартес. Вот только толку от них не было никакого! — Харон снова умолк, размышляя, и вдруг губы его тронула улыбка. — Но были, конечно, среди сопровождавших экспедиционный флот и по-настоящему великие деятели искусства. Они создавали историю так же, как и мы.

История Харона

Сержант Харон вошёл в пустую приёмную чуть раньше назначенного времени, но его тут же встретил один из ассистентов в белой робе и стерильной повязке на лице. Все, кто работал в лаборатории, были даже более безлики, чем сервиторы. — Пройдёмте, господин, — пригласил человек, растворяя перед Астартес двери, — вас уже ждут. Кроме Байла, который, чтобы не заставлять подопытных посещать его на «Андронии», организовал на «Гордости Императора» отдельную лабораторию специально ради нового проекта, в помещении было трое космодесантников. Двоих Харон знал, но не был с ними достаточно близко знаком. Третий — Линос — молодой Гвардеец Феникса сидел на смотровом столе, сложив руки на коленях и, энергично крутя головой, смотрел по сторонам. Его глаза закрывали бинты. — Привет, сержант, — проговорил Линос, повернувшись в сторону вошедшего Харона. Тот прищурился и, сначала вежливо склонив голову в знак приветствия старшему апотекарию Легиона, ответил: — Здравствуй, Линос. Как самочувствие? — Лучше всех! — ответил терминатор вполне серьёзно. — Сейчас я отпущу братьев и займусь тобой, сержант, — проговорил Байл, подходя к столу почти неслышно для носителя силовой брони и начиная проворно разматывать повязки на своём подопытном. Линос, поморгал, тихо вздохнул и поморщился. — Больно открывать глаза, — сказал он, щурясь. По щекам у него побежали кровавые дорожки. — Но я хорошо видел очертания предметов даже сквозь бинты. Света было достаточно. — Побудь здесь пока не привыкнешь. Скоро зрение начнет адаптироваться к освещению быстрее. Байл обернулся к Харону. — Как твои дела? — спросил он довольно дежурно, придерживая десантника перчаткой за подбородок и обращаясь, казалось бы, не к нему самому, а к имплантированному недавно правому глазу. — Я не заметил изменений в самочувствии, — ответил сержант. Байл снял антисептическую повязку и нахмурился. Потом он долго рассматривал глазное дно, светя Харону в лицо, попутно фиксируя процесс исследования. На его губах блуждала тонкая улыбка, которая появлялась всегда, когда он был увлечён какой-то очередной идеей. — Что ж, — проговорил апотекарий, наконец, — выявились неожиданные результаты… Я хочу продолжить наблюдения. Пока повременим с имплантацией второго глаза. — Как вам будет угодно, — отозвался Харон. Он вполне доверял Фабию Байлу, потому что ему доверял Отец. И сержанту было всё равно, что именно неугомонный учёный пытается сделать с его телом. Он сказал, что новые разработки сделают Детей Императора ещё сильнее, а это звучало вполне в соответствии с их прекрасным кредо. Если Фулгрим одобрил метод, значит волноваться не о чем. Прямо сейчас Харону хотелось только, чтобы Байл его поскорее отпустил, раз сегодняшняя операция откладывается. Можно ещё успеть на репетицию симфонического оркестра Кински. А Харон очень хотел попасть на эту репетицию. Сегодняшняя репетиция была открытой для определённого списка лиц, и сержант, как, впрочем, любой Астартес, в него входил. Другое дело, что не каждый десантник был так же, как Харон, заинтересован в этом мероприятии. Собственно, сегодня оркестр играл фрагменты из новой вещи, которую Кински написала после знакомства с культурой Лаэра, и это обещало быть чем-то воистину грандиозным. Харон ждал премьеры. Он был знатоком и разборчивым ценителем музыки, а Бекву Кински почитал не только одним из самых видных композиторов современности, но и чуть ли не гением. Если он что-то и любил по-настоящему, кроме Имперских Кредо, Императора и своего примарха, так это вещи, которые писала Кински. Хоть ему и очень хотелось услышать всё произведение целиком, но желание прикоснуться к новинке хоть частично было слишком велико, чтобы упустить возможность. Когда апотекарий его, наконец-то, выпустил, назначив дату следующего обследования, сержант глянул на хронометр и поспешил через множественные лифты и коридоры. Он давно начал замечать, что интерьеры палуб флагмана всё сильнее менялись, и тем разительнее становились отличия от привычного глазу имперского стиля, чем ближе анфилада или галерея находилась к концертному залу. Всё дышало новизной в Двадцать восьмом экспедиционном флоте, у всех, от Главного апотекария, до последнего писаки, потрясающие воображение идеи бурлили в мыслях. Эта атмосфера всеобщего приподнятого настроения не могла не будить в душе странного возбуждения. Или, быть может, Харон просто волновался перед скорой премьерой? В самой «Маленькой Венеции» кардинально реорганизовали интерьер, сделав зал больше похожим на обширный природный грот, заросший кораллами. Благодаря холодному освещению создавалось впечатление, будто находишься под водой. Повсюду стояли реплики ксеносовских многоруких статуй, похожие на полулюдей полузмей, эти же мотивы изображали потолочные фрески. Заимствование из чужой культуры теперь прослеживалось всюду, и не только в изобразительных искусствах. Интересно знать, на что же вдохновили Кински пейзажи завоёванной планеты? Зал, конечно же, оказался почти пустым, нашлось мало охотников испортить себе удовольствие до премьеры. Пришли, собственно, только самые заинтересованные, а именно: фанаты и злопыхатели. Репетиция подходила к концу. Харон встал, привалившись плечом к стене у центрального входа в партер и начал вслушиваться. Но при этом он не мог не смотреть на подвижную фигуру дирижёра, что стояла спиной к залу. Кински была очень увлечена. Всегда приятно наблюдать профессионала за работой. Она энергично взмахивала руками, её левая ладонь порхала словно птица. На ней было простое длинное платье, открытое сзади почти до поясницы. Даже на таком значительном расстоянии, Харон мог видеть мерцание капель пота на обнаженной женской спине. Прядь выбилась из узла на затылке, в который были скручены её волосы приятного мягкого оттенка синего, и лежала на левой лопатке как маленькая ползущая змейка. Вальсовый мотив сержант уловил ещё на подходе, а теперь весь обратился в слух. Похоже, играли небольшое произведение — часть симфонии. Вступление он пропустил. Солирующая скрипка пропела мотив, его повторили духовые инструменты. Так короткая мелодия повторялась несколько раз, подхватываемая то смычковыми, то деревянными духовыми, то медными духовыми инструментами. То и дело в плавное трёхразмерное повествование вплетался прекрасный трагический голос скрипки, плывущий словно одинокий дух над мерно вздымающимся океаном звуков. Постепенно фуга перерастала в свою кульминацию. Словно волны становились всё выше и начинали разбиваться о скалы. Словно приближался ночной шторм. Нечто зловещее угадывалось в этой музыке, несмотря на то, что она воистину завораживала. Когда буря разразилась, над всем воцарились грозные голоса медных труб, а скрипки звучали одной дрожащей высокой нотой. Гул больших барабанов громыхал глухим ворчанием грома. Казалось, что это уже настоящий ветер воет и ревёт, а вовсе не инструменты в человеческих руках. Беква Кински, порывистым жестом перелистнула страницу партитуры и всем корпусом подалась вперёд, указывая на свою гордость — на солистку. И внезапно трель солирующей скрипки, взлетев в высоту, запела, сорвалась и… перестала быть гармоничной. Волны звуков сорвались с обрыва в бездну. Слаженное звучание всего оркестра внезапно стало резко атональным. Харон вздрогнул от этого диссонанса, как от неожиданной сильной боли, и ему и в самом деле словно бы стало больно, но через мгновение он испытал странное, пугающее чувство — духовное наслаждение, перерастающее волной в физическое. Как очертания этих новомодных статуй, стилизованных под изваяния в лаэрском храме. Они уродливые, но странно гармоничные, словно бы из-за скорлупы внешнего облика проглядывают неясные грани чего-то ещё, как сложенные прозрачные крылья насекомого под жёсткими надкрыльями. Так и в этой хаотичной музыке угадывались призрачные созвучия, но не из этого мира, а откуда-то ещё… Сержант понял, что чем дольше он будет это слушать, тем более материальной будет становится его возможность воспринимать эту чуждую гармонию. «Слышать это — ненормально, — подумал он, тихо ужасаясь. — Но, выходит, она слышит? Как она смогла уловить эти жуткие звуки и вплести их в свою музыку? Разве это не за гранью того, что может человек?» А Кински, взмахивая рукой и жезлом, прекрасно ориентировалась в этом запредельном хаосе, задавая ему ритм и темп. Вдруг, тихо вскрикнув от неожиданности, Харон почувствовал движение в правом глазу. Наступила тишина, и робко вступивший гобой разрушил адское наваждение. Струнно-смычковые разом облегчённо вздохнули. Дирижёр тоже замерла, а потом, плавно покачивая левой ладонью, снова поглядела на солистку, и печальная одинокая скрипка пропела последние ноты, поставив точку. Немногочисленные гости в зрительном зале молчали ошеломлённые. Харон с удивлением обнаружил, что оба его сердца заходятся в таком ритме, словно он только что фехтовал с сильным противником. Кински откинула волосы со лба и, спустившись с возвышения, начала что-то довольно раздражённо внушать первой скрипке. В это мгновение в полной тишине с балкона раздались одинокие аплодисменты. Кински обернулась, поглядела вверх, и лицо её просияло, словно осветившись солнечным светом. Она прижала руку к груди и почтительно поклонилась тому, кто аплодировал.

***

Харон вздохнул, очнувшись от воспоминаний, потёр переносицу и подключил к гололитической панели информационный носитель. — У меня тут сохранились кое-какие пикты, — сказал он, — как раз тех времён, которые тебя интересуют. Возможно, здесь ты найдёшь то, что ищешь. Он начал быстро перелистывать изображения, пока не дошёл до серии пиктов, очевидно сделанных в одно и тоже время в фойе перед концертным залом. Перед глазами Линоса замелькали знакомые образы и лица. — Тебя часто видели в обществе одного итератора. Я не знаю, какой культурной областью она занималась конкретно… Но почему-то ты проводил с этой девушкой довольно много времени. Это её звали Энио. И я точно помню, что и в этот день, ты пришёл с ней… Оба они замерли, испытав ощущение внутреннего толчка, когда на изображении вспыхнул облик их Отца. Они смотрели на Фулгрима несколько секунд, после чего Харон начал листать дальше. Он дошёл до группового снимка, на котором запечатлелось несколько десятков людей. Скрим прошёлся взглядом по рядам лиц и вдруг уверенно сказал: — Вот она. Он указал на молодую женщину в правом углу снимка. На ней было тёмно-фиолетовое вечернее платье, на правый глаз спускалась длинная чёлка, выкрашенная в нежно-голубой цвет. Женщина чуть улыбалась. Глаз толком было не рассмотреть из-за опущенных в момент запечатления ресниц.