Черно-белый пациент

Я знаю, что мы бежали От потерь и другого моста, И как истошно орали, Что не вернемся сюда.       В глазах у доктора калейдоскоп из улиц, домов и дворов из-за слез. Ноги уже давно перешли из бега в какой-то пьяный полушаг с чрезмерным пошатыванием в стороны. Сокджин в совершенной прострации, ощущает себя грязным пятном чернил на девственном чистом листе, который летит в мусорку. Поднимается к себе, несколько раз поскальзывается на краешке ступенек, но почему-то еще держит остатки равновесия. Раскрывает дверь квартиры и истошно орет.       — Тэхённ-и, Чонгук-и, я дома, — уголки губ поднимаются в улыбку, но слишком горькую. Он стряхивает с себя ботинки, шаркает носками по паркету и заваливается на кресло, уставившись в портреты юношей.       — Привет, ребята, как вы тут без меня? — спрашивает у фотографий Ким, где-то в глубине надеется, что те улыбчивые мальчишки ответят ему. Скажут «Хен, отчего ты грустный такой?» и начнут петь глупую песню при этом кривляясь, как дауны. Доктору сделается смешно, он снова будет характерно смеяться, как шутил когда-то Чонгук «Хен, твой смех похож на скрип губки при мойки стекол», ох и огреб он тогда от старшего, но не сильно, потому что любя, потому что как брат. Сокджин вместо смеха глотает соленые слезы, в них вода мертвого моря, в которой нельзя утонуть, а так порой хочется. Снова тянет в груди.       — Надо выпить, — говорит в слух Ким, как бы подтверждая внутренние мысли, что завтра он настойчиво останется дома и плевать хотел на толпы девушек, что от безделья посещают красивого психиатра.       Бутылка припрятанного виски наконец-то видит свет спустя 3 года хранения в тени комода.       Сокджин ненавидит её, но откупоривает и наливает жидкость в граненный стакан.       — Из-за тебя они погибли… И из-за меня… — он снова переваливает вину на себя за смерть его «родных» братьев. И жмуря глаза подносит к пухлым губам холодное стекло стакана. Залпом глотает, внутри жидкость проникает по пищеводу разливаясь теплом и негой. Джин поворачивается к фотографиям, и решает, что не гоже пьянствовать в одиночку, снимает рамки Тэхёна с Чонгуком, ставя перед собой. Снова булькает жидкость в стакане и трясущейся рукой Сокджин чокается с рамкой.       — За вас, мои братья, — подтирает рукавом рубашки выступившие сопли-слёзы и спешит залить наступившие воспоминания. flashback       Сокджин помнит лазурь неба того дня, когда остался совершенно один. Не помнит причину смерти его богатых родителей, которых и не видел почти, только лица нянек, что казались ложными матерями. А 5-летнего Кима отдали в детский дом, и не сказать, что это было похоже на хорошее детство — онемевший мальчик стоял на морозе с листовками, призывая людей к вере в бога, которую воспитывала в ребятах жестокая богохульница-надзирательница. Бывало, что даже била тех и выставляла на крышу в одной сорочке в дождь, потому что не верила, что они молились как надо. Сокджин не понимал почему получает сверх меры за то, что просто молчит. Уже давненько привык говорить внутри, молча помогать кухарке с обедом для остальных мальчишек. А добрая женщина наградит его ласковым словом и добавкой риса с вкусной кукурузной лепешкой. И в этом заключалось счастье Сокджина, пока однажды снова проходя голодные испытания на крыше, в силу переходного возраста, обнаружил двух мальчишек, почти одногодок.       Чернявые макушки явно были увлечены друг другом, имитируя бой катались по бетонному холодному полу пытаясь столкнуть друг друга. Они были похожи на двух котят, что не замечали серость мира, грозовых туч и просто радовались, что живы, что вместе, что могут звонко смеяться. Тогда Ким улыбнулся и не спешил отвлекать их, чтобы не дай бог не нарушить их умиротворение.       Первым его заметил Тэхён, сразу же подбежал и уселся под бочек требуя.       — Братик, а ты сказки знаешь? Рррасскажи, а? — звонко попросил мальчишка, вытягивая «р», и улыбнулся квадратной улыбкой.       Ким и хотел бы рассказать, да вот рот раскрывается, а звука нет. И снова грустно вздыхает и стыдится, что не может ничего, и вспоминает брань надзирательницы. Тэхён хлопает глазами, осматривая старшего, который снова уставился в пейзаж серых унылых улиц города.       — Братик, ты что не умеешь говорить? — маленькой ручкой Тэ проводит по щечке старшего ловя слезу. А потом весело хихикает, накидываясь на ошарашенного Кима в объятия.       — Дык, это ж просто! Давай научу! — трется грязной щечкой о впалую щеку Джина. И Сокджин улыбаясь широко, кивает. Тэхён подзывает мальчишку, что спрятался за коробками ибо отважный Тэхён вышел на разведку и велел ждать. И Чонгук ждет, смотрит на изодранные колени, отдирая кусочки кожи и дивится, как красная водичка стекает по икрам к голым грязным стопам. На смех Тэхёна он реагирует и почти вылезает, но сталкиваясь с глазами подростка Кима, сразу опять забивается. Опасно.       Тэ подбегает к нему, тащит за маленькую ручку к большому братику, а тот упирается. Знает, что взрослые только бьют и вредят. Тэхён подталкивает Гука и тот падает прямо на грудь Сокджина, поднимает большие темные глаза-бусинки, блестящие от слез. Вспоминает слова о прощении, которым научил Тэхён. Но Джин улыбается и обнимает ребенка, который не понимает, почему стало так хорошо и тепло.       — К.кро.ик, — вылетает из пухлых губ Кима и тот дивится, то произнес слово за 10 лет молчания. Пусть и невнятно, но сам!       Тэхён всплескивает руками и смеется заливисто.       — Я же говорил! Говорил! — и мчится в обнимание старшего.       И Кима сердце бешено колотиться и по телу разливается тепло, он знает, что теперь он не один. Теперь он нашел свою семью.       С хмурых туч начинает накрапывать дождь и они прячутся втроем под блокадой из деревянных коробок из-под фруктов и овощей, накрывая подмерзшие конечности холщовыми мешками. Пока младшие засыпают у Кима на груди он мурлычет мелодию, что когда-то слышал где-то. А в голове звучат слова. Если я не умею летать То смогу совладать, Крылья отрастить, И небо покорить. Ведь дана нам жизнь одна, Наслажусь я ей сполна, Крылья выше поднимаю, В небо глубже улетаю.       Казалось с этого дня он почувствовал внутри счастье и цель выживать. Помнит, как чуть в свои 18 сбежал из детского дома с мальчишками, как прятались в жилище кухарки, что стала Сокджину тетей. Как рано им пришлось работать на самых разных работах, но каждое воскресенье они проводили вместе, смеялись и бродили. Джин помнит, как быстро повзрослел Чонгук по сравнению со страшим на год Тэхёном. А потом однажды ночью признался Киму, что любит Тэхёна не как брата, а как…       Джин лишь улыбнулся младшему и не стал возражать, ведь понимал, что у них есть связь. Если не ладятся дела у Тэхёна, то и Чонгука. Иногда даже шишки ставили одновременно в одинаковых местах. Они словно одна капля души поселенная в двух телах. Тогда Ким негромко смеялся и говорил, что вот он яркий пример соулмейтов. А те забавно дули щечки и краснели. У самого доктора жизнь личная не ладилась, хотя и девушки табунами бегали за ним. Иногда даже парни, но от чего-то он был мыслями в братьях. «Забота при выше отношений» — говаривал бывало Сокджин.       На 18й день Рождения Тэхёна они впервые решили отпраздновать как надо. Сокджин помнит, как Чонгук настойчиво просил «хоть капелюшку» крепкого алкоголя, а Ким ворчал в трубку. Тэхён соглашаясь с любимым, тоже выл.       — Хён, ну купи, чего тебе жалко, что ли? Нам не продают! — последние слова Тэ в трубку и тихое смягчение старшего.       — Ладно.       Джин помнит, как строила глазки ему кассирша. А мысли Кима были почему-то тревожными и хотелось скорее бежать на помощь к младшим. И не зря. Ким не забудет, как примчался к ревущему Тэхёну, который весь перемазался в крови.       — Чонгуки, он вышел за тортом… сказ-сказал придет скоро… А тут… тут… — через слёзы и заикания было трудно понять, что Чонгук погиб под колесами пьяного водителя, который поспешил скрыться с места преступления. Бутылка виски была спрятана в комод.       Тетушка помогла с похоронами, а Сокджину досталась тяжесть и депрессия Тэхёна, который все чаще ночью повторял.       — Я… Я найду его… братик, найду… и убью… — сквозь слёзы и дрожь бубнил Тэ.       Сокджин и сам не против вогнать нож в этого пьянчугу, что забрал у них ласкового кролика Чона. Но местью дело не исправить. Тем не менее, доктор не смог удержать Тэ от убийства. Он нашел его в квартире того пьяницы полумертвого, потому что тот не захотел жить после убийства, потому что рядом нет Чонгука…       — Тэхённи, не оставляй меня… — звал его Сокджин, целовал в холодеющую родинку на кончике носа, в глаза.       — Я отомстил… за Чонгука… теперь я спокоен… — последнее что произнес Тэхён и заснул навсегда.       Снова черное, снова гроб. Серая могила и сырая земля. Рядом с Чонгуком теперь спит и Тэхён.       — Даже здесь рядом… — хмыкает Джин и кладет на могилу цветы, напевая ту же песню со словами, что и когда-то на крыше. Будьте счастливы на небесах, мои братья. end flashback       Новый день начинается как по расписанию с утра. По правде, утро у всех разное. У Чимина беспокойное, у Юнги спящее, он все так же лежит под мертвецким сном, вырубленный смесью голосов в его голове.       Джин тоже видит карамельные тягучие сны с братьями. А может он просто вспоминает одно из счастливых воскресений. Чонгук заливается смехом и морщит милый носик, пока Тэ выплясывает очередной девчачий танец на каблуках. Сокджин в этой картине наблюдатель, который фиксирует это на пленку. Доктор всегда себя считал наблюдателем. Даже в забитом транспорте, он садился всегда на последнее сидение и оглядывал вокруг себя людей. Замечая их привычки и род деяния. Киму после потери братьев реальный мир кажется сном. А он хочет проснуться в теле 23 летнего себя, не пойти по наводке младших за крепким алкоголем, а сразу домой, подсадить под замок обоих и смотреть до утра аниме. Но мир не устроен так, если не умрут сейчас, то непременно потом. А человек существо жадное, хочет всего и сразу, а жизнь насмехается над ним, подсовывая потроха свиньи.       Веки психиатра приподнимаются и он отпускает Тэ и Гука, просыпаясь. Шея затекла и последствия алкоголя в виде похмелья все сильнее проступает. Желудок недовольный хозяином ворчит и выплевывает всё наружу. Ким около получаса проводит в объятиях с белого друга, а потом встает под холодный душ. Остужая мысли, приводя себя в чувство.       Чувство.       Все из-за него. Из-за этого «черно-белого пациента», границы дня и ночи. И удосужилось ему влюбиться по самую макушку. Вспоминая те грязные деяния Юнги, Кима снова воротит, иголками впивается чувства, на шею вешается тонна, и тянет вниз. Джин прикладывается к плитке, что-то бурчит под струей, пока капли стекают по его пухлым губам, по красивой шее, по ключицам к груди и в попадает в пупок.       Ударив ладонью по крану душевой, он выключает воду, и растирая полотенцем тело, так же вытирает мысли, внося ясность избавиться. Выкинуть его из груди, мыслей, квартиры, перечеркнуть крупным крестом из пациентов, подписав ложное «Здоров аки бык».       Переодевшись в пижамку с Марио и разноцветными грибочками, он принялся за уборку у себя в гостиной, а после падает на диван, просматривая сколько раз названивало начальство.       Пусто. Никто и не заметил. Хотя нет, есть один. «Чон Хосок».       Один из его клиентов, и первый, кто стал для доктора поддержкой после потери. Социофоб, не переносящий прикосновения.       Тот милый парень, что спас жизнь Юнги, кто дал надежду Чимину.       В дверь доктора настойчиво звонят, и Ким с неохотой поднимает пятую точку, плетется к двери, и не думая, что там может быть Агуст, отворяет её.       — Хосок? — морщиться Сокджин своего голоса, который охрип, видно все же вчера не показалось, что шел ливень.       Чон улыбается ему, во все свои 32, и доктору кажется, что снова на хмуром небе взошло солнышко. А ведь когда-то он сам научил его этому приёму.       — Заболел? Я волновался, можно мне?       — Да, входи, — Ким открывает дверь квартиры нараспашку.       Они пьют чай, хотя хочется крепче, чтобы не было зажатости внутри. Джин мнется, потому что знает, что именно он сократил общение на нет, после того, как Чон горячо признался, что любит его. И то ли ему не хватило дожать доктора, как дожал Агуст, то ли просто он понял, что дороги у них разные.       Чон все еще думает, почему видя прекрасного доктора снова покрывается мурашками, а сердце рвется наружу, и отдается в мозгу мысль, что он скучал.       Ким прерывает тишину, вдаваясь в воспоминания, и хочет единственный раз, чтобы кто-то встал на его место, и выслушал. Отпустил и очистил грешную Сокджиновскую душу, потому что плохо, потому что душит.       Хосок хлопает по ладони Джина, его он касается безболезненно, без приходящих воспоминаний о том недоизносиловании. Как клиент старшей сестры перепутал спьяну где чье, и пытался присунуть спящему Хосоку.       Нежный тягучий голос словно белая дымка кутает парня, как ватное одеяло, и Чон нежно прикасается своими к губами к губам доктора, заставив его прерваться. Сокджина тоже дурманит под остатками алкоголя, от атмосферы и его пациента, поэтому отвечает на поцелуй. Чону больше ничего не нужно в мире, кроме его губ.       И лишь нескоро Джина тормозит, распахивает глаза так широко, будто перед ним взорвали фейерверк.       — Прости… — извиняется доктор.       — Тебе ведь легче? — отстраняясь спрашивает Хосок.       — Немного, спасибо. Так о чем ты хотел поговорить? — доктор стыдится своего бесцеремонного поведения. Как он вообще может спрашивать после ощущения этих горячих губ на своих? Еще бы предложил «Может го снова засосемся, м?»       Хосок мнется, но сказать должен.       — Я должен пройти еще одно лечение, и я хочу попросить тебя быть моим врачом. Других не выношу, уж извини.       Джин польщен, что один из многих может не доставлять боли, но надежды давать не хочет. Потому что тот поцелуй был ложью. Но отвечает согласно, освобождаясь от цепких пальцев Агуста.