Черно-белый пациент

      Всему приходит конец. Белоснежным улыбкам, срывающих грусть и складки у губ. Разговорам — зарождаются тихим шипением пустоты в мыслях. Темноте — каждый раз раздирает веки нещадным светом из маленького окошка с решетками.       — Перевод в другую палату, — проговаривает доктор, пришедший с утра вихрем ледяной разлуки, тем самым заставив Хосока поежится под белым накрахмаленным и совсем легким одеялом. Веяло неприступным айсбергом слов.       — Как в другую? — Чон пытался шептать, не разбудить того рыжего ребенка, который мило вытянул губы бантиком и морщит нос.       — Собирайтесь, нам пора… — врач не ждёт, раскрывает лишь решетку по шире и выпускает одного. Смертельно бледного, оборачивающегося назад и верящим, что это просто кошмар. Что их личный рай был всего три недели назад.       Неужели прошло так много?       Чон Хосок, снова убирается в своей голове. Но с пылью выходит только Чимин. То ли он чихать уже начал этим именем, либо действительно болен. Лихорадит по ночам, когда не достает теплых детских рук и звонкого голоса, который всегда немного хриплый с утра. Мурашки приходят каждый день, когда сосед по палате дотрагивается нечаянно, с утра каждого штормит. Вместо блаженства разливается тысячами игл, дергает в пот и Чон мужественно держит крик боли при себе. Ещё не накипело.        Хосок ищет Джина, понимает совершенно, что ему не до него. И в этой легкой походке кроются чешуйчатые крылья, что Джин робко прячет за белым халатом. А в уголках губ притаенные поцелуи после чужого горького кофе.       Пока Сокджин летает высоко, Хо падает в грязный водоем. Крыльями бьет о чернильную воду, но лишь масляная жидкость больше вползает в крылья, а единственная помощь — крик.       Время приема оканчивается всегда пурпурными облаками. У обоих один выход, только пути разные. Одному к соседу, что вечно пытается выскрести из Хосока память, а у Сокджина теплая пастель и шершавый Агуст. Весь в листах и работе, немного мятый и пряный мятой от безалкогольного мохито.       — Подожди, — Чон останавливает Сокджина, перед тем, как тот немного вскидывает спину, чтобы привстать. Глаза словно открылись, на сгорбленного пациента, что пытается вплести длинные пальцы в друг друга.       — М? — Джин прикрывает глаза, вычищая из уголков глаз притаившуюся реальность. Пролить настоящий свет на любимые тона и уничтожить их. Наклонить под другим углом.       — Помоги мне, — Хосок поднимает взгляд и вглядывается в талый шоколад, что не когда был сладким.       — Хорошо, с чем? — Джин надеется, что помощь обойдется в одном добром жесте, но всё куда сложнее, когда Хосок начинает говорить. Выливает просто шторм предложений, волны которого сбивают в щепки корабль тишины приемов, царивших между ними после перевода.       Ким не успевает перехватывать воздух, как новые проблемы заливают его легкие. Снова после тепла, он будет откашливать ночь. Чай перейдет на последнее место, а синяки заполнят существования.       Хосок вторит знакомое имя, схожее с тем, который повторяет Юнги, пытающийся заскакивать в больницы после работы и обзванивать полицейские участки. Глухо, как после выстрела в висок.       Сокджин кивает, почти пропуская мимо ушей, думая, что настанет безоблачное завтра и он решит всё в один день. Только завтра опять грозовые тучи, и по некому Пак Чимину не говорят не слова. Ни коллеги, ни продажные твари, которые завышают не успевший подняться курс.       В следующие часы приема тонны надежды в глазах, и отвержение, когда доктор устало покачивает головой.       — Я не могу подступиться, Хоби… — шепчет Джин, хочет нажать на ввод какого-нибудь чита, чтобы бросить невыполнимый квест. — Ты даже и не пытаешься… — проводит между ними полосу Чон, хлопая дверью на выходе. Одному богу известно, сколько ещё воздержится Хосок, чтобы не зарезать соседа ночью при приступе очередной чихотки, что раздражает почти так же как и прикосновения.

***

      Безмерно усталый Юнги, запутанный в своем существовании наполовину, который вроде хочет делить тело с дерзким философом, а в другом ненавидит то, что взгляды на психиатра не принадлежат ему. То, что он в душе дрочит на эту откинутую назад голову и раскрытые полные губы в оргазме. На эту фигуру, что уже не разбирается в том, кто перед ним. Разложен на двоих и избавляется от мыслей, а после нежно засыпает у того на груди, устав отмерять губами расстояние между ключицами.       Агуст усмехается от того, что Мин слишком быстро сдался, он надеялся, что тот ломаться начнет и отвергать. А сам сдался в плен, преклонил колени и дал себя клеймить пухлыми губами в шею.       Работа вдвоем у них клеится как у Чипа и Дейла, когда Юнги хочется покурить, потому что мысленно он заперт в клетке. На голых стенах которых написано «Пак Чимин». Кровью или слезами, не разберешь.       — Слушай, может он вообще того? — Агуст хочет пошутить, черно и со смаком. Вызвать хриплую полуулыбку или неверие, но…       — Может… Я ни в чем не уверен, Агуст, — Юнги откидывается на лавочке и хочет испепелиться под жаром солнца глаза, не приятно отдающие красным. А после переловить выступающие пятна калейдоскопа. Отпустить все грустные дни и начать жить радужно и лампово.       С того дня, что он заявит свои полномочия на нежный голос и утренние призывы к завтраку, но он всего лишь оболочка, а у штурвала гениальный Ди-бой. Который собственно не против исчезнуть, покинуть штурвал, остаться лишь отголоском души. Всё равно нужен.       — Так пошли, че развалился? — одергивает Агуст Мина от мыслей солнечных зайчиков и оба идут на кладбище, вместо того, чтобы поваляться на пляже около моря.       Слишком солнечно и ярко для кладбища, свет отскакивает от могильных плит, метко попадает в глаз, заставляя прикрывать зрачок и путаться в направлении. Совсем не чувствуется запах смерти, только цветочная пыль, что щекочет рецепторы. И согнувшись на одной из плит, придерживающийся за край, Юнги вычихивает. После долгожданного выдоха, сердце замирает, а глаза заливаются влагой. Неужели они нашли точку остановки и переплетения параллельных прямых? Вот так должна была закончиться ошибка неумелого мечтателя Чимина?       Юнги падает на траву и отползает. Ему хочется оттолкнуть это холодное надгробие, где прячется теплый Чимин, что грел холодной ночью. Только могила всё ближе тыкается в лицо, а слезы стекают на буквы.       Он обнимает темный мрамор цепкими пальцами, не в силах обнять ещё кого-то более нежного и воздушного. Спрятать неумение выразить любовь тех теплых дней поддержки и слов выступающей мигренью совестью. Теперь не о чем просить.       Агуст сам молчит, хочет сплевать как зеленую макроту тот день, когда выставил за порог Пака. Судьба которого толкнула в обочину.       Мин хочет уйти в себя, потеряться где-нибудь в детстве. Сидеть петь песенки и ковыряться в песке. Только песок у него теперь в груди, взваливается бетонной плитой, на которой отчетливо выбито сто тонн. Накрени её чуть ниже, и она прикроет тебя так же, как прикрыла парня напротив.       Они уходят, не узнав, что Сокджин наконец выкупил правду. А оружие в гробу просторно зажило собственной жизнью.       Пак напуган одиночеством. Постоянно мерещится хриплый голос надежды. Направляющий на подвиги, только, кажется, навигатор Чимина сломан криками и выжигающими внутривенными уколами, что подавляют его мысленное буйство вспомнить. Он кричит днями и ночами до сорванных связок, потому что туман лишь приподнимает черты лица и вырисовывает голос линиями. Показывает знаки, но всё не складывается в пазл. Снова не тот конец. Ему выписывают капсулы, которыми кормят его вместо обещанных трёх приемов пищи. Заталкивают глубже, чем он некогда делал грязным клиентам минет, и это самое гадкое, когда с ним обходятся тряпичной куклой, выпотрошивая ватную душу.       Чимин не знает, как раствориться в призрачном пространстве, чтобы видеть небо и чувствовать запах свежести улиц и сигарет с ментолом на одежде. Принюхавшись, обнаруживает только кислый запах пота, и старается не буйствовать сегодня, чтобы его отвели в душ. Там он пробует искать выход, оглядывать винтеляционные решетки. Но находит лишь плеск воды, черные дыры стока и почти не слышный крысиный писк. Похожий на его собственный, когда Чим смотрит на свои руки.       Выход, что ускользал, находит его в лице знакомого. На плечах которого хочется повиснуть коалой и впитывать губкой тепло, истратившееся слишком быстро. Губы Сокджина шевелятся, а глаза увеличиваются в размерах. Длинные пальцы хватают податливое тело и почти на руках выносят своеобразный эмбрион.       Задействовав связи в сфере медицины, Джин сделал так, что Чимина перевели в пансионат, где тот набирается сил и больше не получает сверх дозы успокоительных. Хосоку он говорит первее, чем Юнги, хоть и знает, что тот нашел надгробную плиту и чуть не упился с горя. Вещал пьяную мантру своей боли, пока Джин не загасил его своим поцелуем. Упер в стенку и начал оглаживать бока. Рассыпать поцелуи на языке и кусать острый подбородок. Юнги дышит лишь одним возбуждением, а сердце выпрыгивает пичужкой и молит лишь о том, чтобы все поцелуи были адресованы лишь ему. Сокджин согласно кивает, Юнги выгибается в пояснице, когда в него входят два пальца. Прокручиваются острой болью ножниц, но это несколько не больнее того, что близкий и далекий ангел прячется в хоромах палат. Нашедший точку блаженства Мин стонет грязно и развязно. Даже звонкое «Блядь», растягивается красивой звучной «я». «Я», которому позволено всё. Агуст ушел, и даже не попросил предъявить чека за урок.       Джин накрывает его губами и толкается в него. Настолько тесно между ними, что они не знают, как жить отдельно. Не дыша в унисон, не сплетая пальцы, не отдавать хрипло-нежное «люблю» никому.       Тогда он возносит слова вслух, что он спас Чимина. Но доносится это только для собственных ушей.