Амулет сарматского шамана

Когда она объявилась? Возникла как привидение, ни шагов Ильяна не слышала, ни скрипа тяжеленной двери. Анна наконец перевела взгляд, и лишь тогда Ильяна поняла, что смотрела княжна не на неё, а на стол, на то, что она, Ильяна, делала. А вот теперь посмотрела Ильяне в глаза со странным выражением. То ли удивление, то ли замешательство. Это княжна-то?! Вдруг сказала, не властно, а почти просительно: — Я посмотрю, ага? Впрочем, ответа она дожидаться не стала, обошла стол и облокотилась на край его, ошую от Ильяны. Девочка пожала плечами, но возражать не посмела. Всё-таки княжна! Да и, как сказала вчера наставница, за погляд денег не берут. Сама она здесь же, за этим же столом, переписывала что-то из другой книги на купленный давеча пергамент и не проронила ни слова. Даже не подняла на гостью глаз от своего письма. А так Ильяна, чуть помешкав, снова набрала на кончик пера немного киновари и продолжила обнову выцветшего рисунка. Все трое они — наставница, Ильяна и княжна молчали, пока девочка не закончила работу. Буква-заглавница обрела совсем иной облик, да и вся страница тоже, наглядно отличаясь от следующей за ней. И вот тут лицо Анны из каменно-невозмутимого опять превратилось в лицо обычной девчонки. Просветлело, просияло, и Анна, подняв глаза на ученицу травницы, радостно сказала: — лепота! Повторила еще раз: — воистину лепота! Сегодняшняя девчонка сказала бы, наверное, — «супер!», но сербская княжна, понятно, таких слов знать не могла. Поэтому произнесла выражение, когда-то слышанное ею в подобной ситуации во Веницее, во дворце дожа: — va bene! benissimo! И, забыв о достойности, положенной дочери великого князя, сорвалась с места, буквально вылетев за дверь. Не удалилась, не покинула помещение, а по-простому унеслась вниз по ступеням, как обычная служка, оставив за собой полуоткрытую дверь и легкий топоток крепких здоровых ножек. Не успели Ильянка с наставницей надивиться на такое её поведение, как за дверью снова послышались шаги. В этот раз тяжелые, неторопливые мужские шаги, сопровождаемые позвякиванием металлических набоек. Дверь скрипнула, и в «лабораториум» вошел сам великий князь, Стефан Милутин, сопровождаемый Анной. Вошёл, одобрительно оглядел прибранное помещение, ставшее как будто просторнее — несмотря на полутьму из-за скудного освещения. В отличие от дочери, не забыл поздороваться с ведуньей: — Здрава будь, Травница! — И ты здрав будь, Великий князь, — наставница отздравилась почтительно, встав и склонив голову. Ильянка встать-то встала, и поклонилась даже, но отздравиться князю не решилась: кто их знает, эти правила — пристойно ли мелкому воробью клюв разевать в присутствии сокола? А князь от двери прошёл ровно к ней, остановился возле, и начал рассматривать страницы книги, уже очищенные и подновленные. Рассмотрел, даже пальцем осторожно потрогал, а потом изрёк: — Добра, вельмо добра работа! Сама изробила? Ильяна, смущаясь и краснея, кивнула, не в силах вымолвить ни слова. На счастье, князь и не понуждал к иному ответу. Вынул из поясной мошны новенькую серебряную монету и вручил девочке, сказав: — старание и умение дОлжно быть награждено. Используй с розумом. Потом обернулся к ведунье. Поведал, что превелико доволен ими, спросил — довольны ли, в свою очередь, травница с её ученицей с размещением и столованьем (ведунья ответила, что довольны); сказал, что за реставрацию книг приплатит отдельно монетами и, разлучившись, вышел вон. Всё это время на лице княжны играла странная усмешка, какое-то самодовольное торжество — как будто это она собственными руками обновила буквы и рисунки. Выскочила за дверь вместе с отцом, вынужденная примеряться к его широким шагам. Уже из-за закрывающейся двери до Ильяны донеслись ее торжествующие слова: — Я же говорила, что она — не чернь! Значит, мне можно с ней водиться! Князь на это ответил дочери, что они, травница и ее ученица, не суть чернь, но ведьмы. И добавил, что сильным мира сего может быть и очень полезно водиться с ведьмами, но это может быть небезопасно. Но этого Ильяна уже не услышала…

***

На другой день княжна заявилась к ним в вежу прямо с утра. На этот раз не забыв довольно почтительно поздороваться с «госпожой травницей». Ильяне не отздравилась, что, впрочем, её не расстроило. Да ей и недосуг было: они с ведуньей продолжали начатое вчера — очищали запачканные страницы книг чистым песком. Кое-где приходилось отстранить накапавший воск или иные налипшие нечистоты с помощью тонкого и очень остро заточенного лезвия. Кое-где потемнелые страницы удалось освежить, втирая в пятна тонко растертые белила. А потом стилом с черной тущью подправляя затертые линии букв. Работа была кропотливая, не быстрая и не зрелищная, но Анну это, похоже, не смутило. Придвинув табурет к столу, она подсела к ним и молча, терпеливо наблюдала час за часом, как преображаются страницы потрепанного «лекарского списка». Книга была писана латынью, а посему довольно много слов было Ильяне неведомо. Найдя очередное незнакомое слово, она спрашивала ведунью, а та, правда же, многие из них могла объяснить. Так, за работой, незаметно подошел и минул полдень, на городской веже зазвонил колокол, отбив две пополудни, а наставница объявила о перерыве. — И на дело час, и на отдых потребна година, — сказала. — Ибо уставшая рука красивой строки не напишет, да и спину, и члены размять надобно. К тому же время обеднее, пора и животу поработать, чтоб нам потом песни голодные не пел. А в кухне, должно быть, уже давно трапеза готова. Вот тут, впервые от самого рана, встряла княжна: — А пойдем ко мне в покои, — сказала, обращаясь к Ильяне. — Я тебе разные дива покажу, хочешь? А трапезу велю нам прямо в покой донесть! Ильяна растерянно покосилась на наставницу: что ей делать? Тон Анны не походил на приказ, скорее на просьбу, но имеет ли она право отказать княжне? Да и, если честно, она бы и сама рада посмотреть на разные дива, да хоть бы просто на то, как живет великая княжна. Наставница легонько кивнула. Анна заметно обрадовалась, схватила Ильяну за руку и потянула за собой. Потом, как будто спохватившись, обернулась, подскочила к столу, схватила «Лекарский список» и вручила его девочке. — С собой возьмём, как бы если что — ты показываешь мне лекарские травы и латиницу. А теперь пошли, — поманила за собой, и обе торопливо пустились шагать полутемными коридорами. Шли недолго. Женские покои располагались в том же самом крыле, лишь одним посходием ниже. Вошли через двери искусной резьбы и оказались в просторной светлице, где столкнулись с пожилой женщиной с добрым простоватым лицом. Увидев княжну, та заохала, засуетилась, запричитала: — Где ж ты была, моя ясная голубичка?! С самого утра пропала, ни слуху, ни духу! Я весь дворец оббежала, конь твой в конюшне стоит неоседланый, а тебя нет, и никто в целом дворе не знает, куда ты, солнышко моё, пропала! Время давно на пополудние перевалило, а княжие дитя от самого раннего рана не пивши и не евши. Сей же час велю донесть с кухни снеди разной, знать еще найдется у них и пирогов и чего горячего для княжей дочери! — Вели, нянюшка, — согласилась Анна. — И для меня, и для неё — указала на Ильяну. — Мы и впрямь голодные как волки. Нянька снова заохала и неожиданно резво для своего возраста исчезла за дверью, направившись в кухню. Ильяна проводила ее глазами, перевела дух и вдруг заметила еще одну женщину, появившуюся в светлице. Не видала, как она вошла, та появилась бесшумно, как дух. Ослепительно красивая, с тонкими чертами надменного лица, одетая очень богато, она держала в руках дорогое шитье и смотрела на девочек с заметной неприязнью. — Не пристало великой княжне целый день носиться бог весть где, аки степной безуздной кобыле, — пропела она вкрадчивым голоском. Нежным, но с явной издёвкой, как будто сладкое вино, сдобренное ядом. — А пристало бы смиренно рукоделием заниматься, или науки постигать. — Ведь мы как раз и собираемся науки постигать, матушка, — нарочито кротко обратилась Анна к язвительной красавице. Указала на книгу в руках Ильяны. — Ово есть Лекарский список, что учёными мужами о травах лечебных латиницей написан! Надменная красавица зло блеснула глазами, сжала губки, но промолчала. А княжна схватила Ильянку за руку и, быстро скользнув из общей светлицы в свой покой, притворила за собой дверь. Притворила, и, презрев обычаи пристойности, скорчила оставшейся за дверями даме неприличную гримасу. Ученица травницы лишь рот открыла от удивления. Матушка?! Как же она может быть Анне матушкой?! Одно же, что совсем не похожа лицом на Анну, которая как будто по отцову лекалу сделана. Другое, что надменная красавица в светлице была слишком молода, чтоб могла быть матерью Анне. Ибо на погляд от силы на четыре года, ну может на пять лет была её старше. — Нет, не мать она мне, — подтвердила княжна. — Мачеха.

***

Позднее, уже поднявшись в лекарскую вежу, Ильяна всё время возвращалась мыслями к непростым отношениям княжеской семьи. Они, эти отношения и обычаи великих князей, поразили ее куда более, чем все показанные княжной дива. Да и, правду сказать, никаких особых див, способных поразить воображение Ильянки, в светлице Анны не нашлось. Ну да, была там красивейшая резная мебель, постель с балдахином, расписные столы и лавицы со спинками; были там ковры и гобелены, богатые платья и украшения тонкой работы. Но она уже видела подобную роскошь в Константинополе, а наряды Хризостазии были ничуть не хуже, а может, и богаче тех, что имелись у Анны. Та же роскошная парча и тончайший батист, кружево, жемчужное и золотое шитье, серебро и самоцветы. И кукол у Хризостазии было больше, и были они красивее, богаче и какие-то более ухоженные. По всему видать, куклы Анну не особо интересовали, сидели в углу сиротливо, даже на вид забытые и заброшенные, как и пяльца с недоконченным рукоделием. Тоже мне, дива! Куда больше дивных вещей было в башне лекаря, вот уж где были самые настоящие чудеса. Разве могут сравниться платья, пусть даже очень красивые, с картами и книгами, или с дальнозоркой трубой?! Зато здесь Ильяна увидела ту самую привезенную караваном ангорскую кошку, с радостью её встретила — как старую знакомую. Та всё еще сидела в клетке, правда в иной, более просторной и богато украшенной. И уже не шипела яростно, когда к ней приближались, хотя по-прежнему смотрела настороженно и не желала подойти и приласкаться. Когда девочки наелись, не забыв скормить ей несколько самых вкусных кусочков, Ильяне удалось осторожно коснуться своей мысленной серебряной нитью испуганной кошачьей головки, погладить, успокоить, убаюкать её страх. А потом очень осторожно, не переставая поддерживать невидимую связь, открыла клетку и взяла котенка на руки. Анна с изумлением и восхищением взирала на процесс укрощения, к счастью догадавшись о необходимости блюсти тишину и покой. Кошка постепенно успокоилась настолько в руках Ильяны, что прижмурила свои разноцветные глаза, расслабилась и начала мурлыкать. Тогда уж и княжна Анна смогла осторожно погладить её пушистую белую спинку. А потом обе они забрались (вместе с кошкой) на мягкую просторную постель, пахнущую лавандой, и проговорили о всём возможном несколько часов кряду. Пока в светлице не засмеркалось и пока в сознание Ильянки не постучался голос наставницы. Мол, не загостилась ли? Не пора ли обратно? — Мне идти пора, — ойкнула Ильяна. — Наставница зовёт! Не могу я её ослушаться, — добавила, увидев, как недоумение и недовольство отразилось на лице княжны. — Как это, зовёт? Прямо оттуда, из вежи, может приказать? А если ослушаешься? — Анна смотрела выжидательно. — Не могу, что ежели нагневается? Обратит меня в мышь. Или в жабу, — не моргнув глазом, солгала Ильяна. — А она может?! — в глазах Анны смешалось любопытство, восхищение и страх. — Она? Она может! Ильяна не стала разубеждать княжну в могуществе наставницы. Пусть знает, что не всё в этом мире подчинено богатым князьям. Да и проще сослаться на приказ ведуньи, чем убеждать своенравную Анну в том, что ей действительно пора вернуться в лабораториум к отложенной работе, и просто в покое и тихости поразмышлять над всем новым, что она от княжны услышала и узнала. И сейчас, посыпая чистым речным песком засаленный пергамент очередной старой книги, размеренными движениями жесткой кисти смахивая его вместе с нечистотами со страниц, девочка снова и снова оживляла в памяти разные эпизоды долгого разговора. Очень долгого. Когда выяснилось, что Ильяна с ведуньей прошли пол-мира, проплыли через несколько морей и посетили разные большие города, княжна замучила её вопросами и заставила в подробностях пересказать детали путешествия. Сама она, Анна, всего лишь раз в жизни выбралась далеко от Бела Града. Когда, год назад, упросила отца взять её с собой до Веницеи. Неугомонная её натура с тех пор ещё более тужила по странствиям, но отец твердил, что девчонкам не дело мотаться по дорогам. Дома, мол, сидеть следует. Опасно, мол. А тут вот, какая-то простая ученица травницы, лишь вдвоем со своей ведьмой-наставницей, без отряда грозных воинов, благополучно объехала пол-Ойкумены от таинственных северных краев до Царь-Града Константинополя! О Константинополе княжна допытывалась особо. Поведала, что там с утлого возраста живет её младший брат, во дворце у тамошнего великого князя, именующегося императором. В заложниках. Ильяне было непонятно, почему пришлось князю Стефану оторвать от себя маленького сына и послать его заложником за тридевять земель к чужому царю. И к тому же из-за этого, как оказалось, княжна Анна и живёт теперь с мачехой, при живой-то матери! — Потому что брат мой теперь — отрезанный ломоть, — пояснила княжна. — Не получится из него годный наследник княжества, а мама моя после тяжких родов по женской части заболела, стала бесплодна и нового наследника понести и породить не способна. Вот отец и отрёк женитьбу с моей матерью и взял эту… глупницу. Зато она молодая и здоровая, наверняка сможет ему сына породить, а может, и не одного. — Как это, отменил женитьбу?! Разве так можно? Разве он жену свою, твою матерь совсем не любил?! — Причем здесь «любил-не любил»? Для государя первее всего суть интересы государства, ему подчиненного, а уж потом любо-не любо, — Анна, в свою очередь, не понимала ужаса Ильяны. — Знамо дело, любил. И уважал. Не выгнал же за порог, как пса или блудницу. Позаботился, обеспечил ей безбедную и спокойную жизнь до самой старости. Чтоб ни в чём не нуждалась. Всегда о матушке моей в добром говорит и смутно ему за ней, уж я-то знаю. Рад бы навещал ее в обители, только недосуг ему… да и правила запрещают. Законной жене теперь посвящать себя обязан. Да только не очень он её привечает. Потому она и бесится, придирается ко мне. Мужу, небось, неудовольствие выказать негоже, а мне можно! После всех этих слов Ильяна по-новому смотрела и на неприветливую молодую мачеху Анны, и на саму Анну, и о князе премышляла по-новому. Представила себя на месте княгини. Молоденькую, совсем еще юную, может как раз в возрасте Хризостазии, выдали замуж за нелюбимого и не любящего человека. Оторвали от дома и от родных, перевезли во дворец, где её никто не приветит, не пожалеет. Согласилась, а если и нет — разве её кто спрашивал? Во имя интересов государства — должна. Еще бы она не завидовала падчерице, которая ее лишь о несколько годков младше, и которая челядью любима и отцом своим обласкана! А зависть всегда порождает неприязнь. И стоит ли так уж завидовать Анне? Пройдет ещё пара лет, и ее, может быть, выдадут замуж за немолодого и нелюбимого человека. Во имя интересов государства. «Для государя первее всего суть интересы государства, ему подчиненного» — тогда она явно повторяла слова своего отца, великого князя Стефана. Послушается ли, скротит ли свою гордую натуру, если князь велит стать женой нелюбимого? А ведь послушается, если что, ибо видно: не только князь любит свою дочь, но и она его любит безмерно. Не надышится, подражает ему во всем и готова, наверное, целовать землю, по которой он прошел. А потому послушается и подчинится. А сам князь? Выдаст ли любимую дочь против её воли? Если потребуется предпочесть чувства интересам государства? Все говорят, что он строг, но справедлив и мудр. И всё же, если интересы государства потребуют, сожмет сердце в кулак и пошлет свою милованую кровиночку в чужой дворец… сына ведь послал. Единственного и наверняка тоже любимого. Анна-то уж не маленькая и не даст себя в обиду, а сын, говорят, совсем крохой-малышом был. Страшное какое слово-то: заложник! Вот и выходит, что даже великие князья, богатые и могущественные, не всегда вольны бывают своим желаниям и поступкам! Весь вечер Ильяна была как не своя, молча и отрешенно работая над книгой. И позднее, уже лежа на лежанке, долго не могла уснуть, ворочалась с боку на бок, несмотря на ворох мягких теплых овчин. Пока, не выдержав, не рассказала обо всём наставнице. Та выслушала внимательно, вздохнула и, приобняв девочку, сказала: — Верно, всё верно ты подметила. Ни самые большие вельможи из людей не вольны всегда и во всём бывают. И нет тяжелее решения, когда решать приходится между сердцем и розумом. Особенно, когда от решения твоего жизнь и багополучие многих людей зависит.