Амулет сарматского шамана

Утро нового дня встретило их долгожданным солнцем. В ночи, наконец-то, погода переломилась, и затяжное ненастье отвеяло ветром. Ильяну разбудил воробьиный гвалт: птицы шумно возились, кричали и яростно дрались на застрешине, деля места под гнёзда. Из открытого окна опять повеяло весной, потеплевший воздух снова пах молодой травой и клейкими тополевыми почками. Впрочем, любоваться голубым небом и следить за воробьями было некогда. Целая кипа старых рукописей ждала своей очереди на лавице возле рабочего стола. Наскоро перекусив, Ильяна с наставницей принялись за дело. Девочка долго не могла сосредоточиться, всё ждала, что княжна вскоре снова заявится к ним в вежу. Но Анны не было. Зато, ближе к полудню, пришёл сам князь Стефан. Вчера, пока Ильяна была в отлучке, ведунья снова навестила лекарскую лавку, как и было с лавочником договорено. Аптекарь не подвёл и вручил ведунье её список, скрупулезно им дописанный и размеченный каллиграфическим почерком: что из указанного отсутствует, а что наличествует, в каких количествах и по какой цене. За этим списком князь и явился, выслушал травницу, мельком взглянул на аккуратные рядки письмен и, не читая подробно, забрал его себе. — Над списком этим тебе больше заботиться не след. Посыльный холоп сам отправится по товар и принесёт его сюда. Мне от тебя сейчас другая служба надобна. Скажи, ведаешь ли ты лечением зверья разного или только людей пользуешь? — Ведаю, светлый князь, — спокойно ответила ведунья. — В большинстве болезней людских и звериных большого различия нет. — Вот и добре, — лицо князя посветлело. — Мой псарь — человек опытный и умелый, но не по силам ему оказалось выходить моего меделяна. Еще в зиме на лове изранил его вепрь, с тех пор всё никак не уздравится. Казалось бы, раны зажили, заросли, как на собаках и бывает, ан нет! Вскоре снова раздуло кобелю плечо, псарь на него горячие припарки ставил, пока гноем не прорвало. Вытек гной, рана затянулась, да не надолго. Через пару недель опять пёс хромает, опять плечо раздуто пуще прежнего, горячее, дотронуться до него не дает. Снова выпустили гной, да снова помогло ненадолго. Не ест ничего, тощает на глазах. И глаза больные. Жаль бы мне было, коли бы сдох. Лучший мой ловецкий пёс! Больно уж хорош, ярый охотник, вожак стаи. Сколько я зверины с ним добыл! Второго такого ещё поискать, все окрестные соседи-охотники мне завидовали, щенков от него просили, да я не дал. Вот, поди, от зависти и сглазил кто…

***

Огромный меделянский пёс безучастно лежал в пустой стайне в углу конюшни. Рядом была брошена большая охапка пахучего сена, но он даже не пытался лечь поудобнее. Распластался на полу, прижимаясь к холодным каменным плитам. И лишь когда они подошли вплотную, медленно приподнял голову и глухо, пугающе низко заворчал. Ильяна внутренне охнула: еще никогда в жизни она не видела такой большой собаки. Широченная голова размером с деревянную лохань, а лапищи по толщине своей ничуть не меньше обхвата руки взрослого мужика, псаря, стоящего рядом. А если встанет, то, наверное, её морда окажется как раз на уровне Ильяниного лица! Вот только пёс вставать не собирался. Смотрел на них исподлобья глубоко запавшими покрасневшими глазами и часто дышал. В уголках век скопились зеленоватые корочки; нос, сухой и горячий, покрыт разводами соли. Из могучей спины выпирали позвонки. Правое плечо его и предплечье и правда чудовищно опухли, на лопатке вызревал здоровенный нарыв. Князь выжидательно глянул на ведунью, а та долго не размышляла. Кивнула, мол — знаю как такой беде помочь. Сказала решительно: — Воды горячей лохань будет нужна. По можности — крутой кипяток. И посудину бы мне, лучше серебряную, чтоб зелье уварить. — Чуешь? — Стефан обернулся к псарю. — Бегом на кухню и пусть сей же час приготовят! Снова обратился к травнице: — Еще что-нибудь тебе будет надобно? — Нет ли у ваших мастеровых, князь, куска серебряной проволоки? Много не надо, длины… ну примерно с палец… да вот такого по размеру куска хватит, — ведунья присмотрелась и указала на серебряную серьгу в ухе князя. А тот вдруг взял да и вынул её из уха, простую, плоским кольцом гнутую, протянул на ладони ведунье: — добро будет? — Добро! — Наставница приняла серебро и поспешила назад, в вежу, по свою лекарскую шкатулку, наказав Ильяне: — Ты здесь жди. Постарайся пока приговорить псу поласковей, успокой как сможешь. Я же зелья уварю и тотчас приду.

***

Легко сказать, постарайся успокоить! Нет, Ильяна вообще-то собак не боялась. Но это же не просто пёс, это псище, настоящее страшилище! Мало того, что рост как у хорошего телка, так еще и морда совершенно жуткая, черная, с мощными широкими челюстями, вся в складках и грубых шрамах, хорошо заметных под короткой шерстью. Глаза воспаленные, глубоко запали, но видно по ним, что зверь это умный. И сильный. Взгляд, как обычные дворовые шавки, не отводит, смотрит уверенно, без привычной собачьей подобострастности. Ильянка осторожно опустилась на колени, чтоб удобнее было смотреть в глаза огромного пса. Как только оказалась прямо перед ним, глаза в глаза, перестав нависать сверху, утробный рык стих. И тогда она начала, приговаривая ласковым голосом, разматывать свою мысленную серебряную нить. Как ее учила Наставница. А когда коснулась своим ведомием ведомия собаки, ощутила — насколько измучен пёс непрекращающейся многодневной болью и жаром. Бедняга! Конечно, будет раздраженным, злым, и хочет лишь одного — чтоб его оставили в покое. Осторожно, как будто и мысли могли причинить боль, девочка начала приговаривать меделяну. Тихонько. Тихонько не в смысле голоса, ибо делалось всё молча. Нет, приговор звучал лишь внутри себя, в мыслях своих она легонько прикасалась к его огромной голове, представляла, как кончиками пальцев проводит по его гладкой золотистой шерсти, поглаживала за ухом, скользила ладонью от затылка к загривку. И, удивительное дело, чудовище не разозлилось оттого, что она смотрит неотрывно в его глаза. Наоборот, расслабилось, прикрыло веки и опустило голову на каменные плиты. И тогда Ильяна отважилась прикоснуться к нему по-настоящему. Не переставая ласково приговаривать и удерживать своей серебряной нитью ниточку собачьего сознания. Сидела перед ним на коленях и осторожно гладила огромную пёсью башку, всю в старых заживших рубцах. Погрузившись в чужое сознание, утратила представление о времени и пространстве. И вдруг пёс рывком поднялся на ноги, оказавшись сразу выше Ильянки, и опять страшно, глубоким басом зарычал. На мгновение девочка испугалась, аж перехватило дух, но тут же поняла: он разозлился не на неё. В денник возвратился князь в сопровождении двух дюжих конюхов. От этого неожиданного рывка огромной собаки мужики застопорились в проходе и попятились, у одного даже от испуга выпали из рук ременные вожжи и моток веревки. Князь же не сумел скрыть своего изумления, увидев, как утлая девчонка сидит и гладит грозного пса, а тот, даже псарю неохотно повинующийся, безропотно позволяет себя трогать. — Я вижу, девча, ты не только котят умеешь укрощать, — поведал князь Стефан и с насмешкой обратился к конюхам, так и оставшимся снаружи денника со своими веревками и ремнями. — Срамота вам, холопы! И кто теперь увяжет и держать кобеля станет? Вот эта малая? — Не надобно будет его вязать и держать, светлый князь, — из кухни зровна возвращались ведунья и псарь, неся лохань горячей воды с запаренным корьём, чистую холстину, посудину с зельем и прочие потребные вещи. — Не биться я собираюсь со псом твоим, а лечить его. Первым делом плеснула в плошку темного отвара из незрелых маковиц. Поднесла к морде собаки. — Пей, пей, золотко, — сказала. — Пойло горькое и гнусное, я знаю. Но облегчится тебе, пей! К немалому удивлению князя и холопов его, пёс, чуть помедлив, вылакал плошку, всю, до самого дна. Стоять на ногах ему, видать, было тяжко, слаб уж был, и на переднюю ногу не мог опереться, поэтому вскоре сел, а голову свою огромную сложил на плечо Ильянке, которая так и осталась стоять перед ним на коленях. Тяжеленная какая голова, ведь и правда, как у здоровущего телка! Ведунья велела Ильяне помочь: придерживать пёсью голову почас врачевания, и всё время приговором успокаивать: — Мне-то не до приговоров будет, вернее справлюсь, если ты поможешь мне. Разложила на соломе кусок чистой холстины, а на нем узкий стилет, небольшие щипчики и серебряную серьгу, князем даденную. Придвинула лохань с распаренным корьем и, намочив другой кусок холста в горячем отваре, осторожно приложила к опухшей лопатке собаки. Пёс вздрогнул, но не дернулся, а вскоре и расслабился, закрыл глаза и обмяк, перенеся часть своей немалой тяжести на плечи ведуньиной помощницы. Едва мокрая холстина остыла, ведунья опять опустила ее в теплое зелье, потом вернула на болящее место. И снова повторила, и снова. В деннике стояла тишина, никто не проронил ни слова, включая Ильяну. Заговор её в словах не нуждался. Когда пораженное гнилобой место прогрелось, травница лёгкими касаниями пальцев ощупала зреющий нарыв. А потом, набрав в малый жбан горячего отвара, начала осторожно, из носика, лить на больное место. И, не переставая обливать опухшее плечо, вдруг быстрым уверенным движением вонзила в головку нарыва узкое лезвие и взрезала гладкую шкуру. Собака, опять же, не дернулась даже, как будто дремала сидя, а из глубокого разреза потекла густая, грязно-розовая струя гноя, смешанного с сукровицей. Ведунья, черпнув еще раз из бадьи, продолжила лить зелье, осторожно разминая опухоль и заставляя вязкий гной сочиться быстрее. Уж его вытекло много, но ведунье результат не нравился. Недовольно покачала головой и взялась за щипцы. — Вот сейчас бедолаге придется потерпеть, — обратилась к Ильяне. — И нам тоже. Сдюжишь? Вдвоем должны справиться. Сосредоточилась, помогая своей ученице держать под контролем ведомие огромного пса, потом, снова облив рану теплым зельем, ввела в неё свои тонкие щипчики. Сначала раздвинула края раны, потом, как будто нащупала что-то, попыталась сомкнуть зубцы. Раз, другой… пёс застыл, как окаменевший, только однажды тихо, совсем тихо заскулил. На третий раз ведунье удалось захватить и сдвинуть щипчиками то, что пряталось глубоко в ране. И, хотя зубчики щипцов тут же соскользнули, вновь хлынувший поток гноя с примесью крови выплавил из раны несколько творожистых сгустков и ещё нечто твёрдое, похожее на острый обломок кости. — Вот она, причина мучений, — сказала травница, поднимая обломок. — Кончик кабаньего клыка засёкся в лопатке твоего пса и обломился. Потому и нарывало у него плечо снова и снова. Дармо припарками выпустите нарыв, покуда такое из раны не убрать, будет гной копиться опять. Теперь же нет более препятствий заживлению. И вновь плеснула в рану зелья, а затем взяла разомкнутую серебряную серьгу и продела ее прямо через рассеченную плоть и кожу, застегнув потом, чтоб не выпала. И, глядя на изумленного князя, пояснила: — Серебро чистит рану и не даст ей раньше времени закрыться. Пусть останется открытой, пока вся больная сукровица не вытечет. Придется тебе, светлый князь, неделю без серьги походить. А через неделю, думаю, пёс уж и уздравится. И после этой, несколько дерзкой шутки, атмосфера в конюшне как будто пробудилась от оцепенения. Князь усмехнулся, застывшие в позадии денника холопы зашушукались, псарь шумно выдохнул и утер вспотевший лоб, фыркнула лошадь, даже воробьи, как будто, загомонили громче. Или Ильяна по сей час их просто не слышала? Меделян убрал морду с ее плеча и медленно лег, как будто, лишившись последних сил, стёк долу. Да и сама девочка едва разогнулась, с трудом поднялась с колен — так затекли все члены под весом немалой туши. Наставница неторопливо обмыла, обтерла и посбирала в шкатулку свои лечебные инструменты и флаконы с зельем, остатки чистой холстины тоже собрала. Велела оставить при псине плошку с отваром корья — хочешь или не хочешь, а от жажды выпьешь. Остатки отвара выплеснула: на другой день уж не можно использовать, надо свежее варить. — Не благодари пока, княже, — прервала князя Стефана. — Завтра увидим, пойдет ли гнилобный запал на убыль или, не дай бог, в кровь перекинется. А потом обратилась к Ильяне: — А тебе, доча, с утречка придется взять коня и проехать к реке, поискать вербника. За исто растет где-нибудь поблизости. Найдешь и нарежешь мне вязанку молодого прутия, новое корье варить. Нужно будет псову рану и завтра, и позавтра промыть, и на питие оставить. — Растет, правда же растет, — вперед вьюном проскользнула княжна Анна. Когда успела появиться? Как жеж, мимо неё такое событие никак пройти не могло! В каждой бочке затычка. — Я велю оседлать коней прямо от рана и сама укажу ей, я знаю, где растет вербник!