Амулет сарматского шамана

Весна, похоже, вернулась насовсем. За вчерашний день, ветреный, но теплый, солнце выпило лужи на мостовой главного наместия и слегка подсушило грязь на улицах попроще. А сегодня решило продолжить работу и с самого утра припекало всерьез, как будто хотело вознаградить людям предыдущие промозглые дни. Княжна не подвела: сразу по скорых ранайках конюх привел двух оседланных коней, одного для Анны и второго для Ильяны, и девочки спорой рысцой двинулись к северным вратам Бела Града. Туда, где большой торговый шлях упирался в исток Савы и Дуная. При бране толпились работники, распределяя по ватагам подводы с камнем и лесом. Могучие тяжные кони по двоицах впрягались в телегу и с натугой тащили возы по размешанной в кашу дороге влево от ворот, туда, где плотники поправляли снесённый половодьем мост. Тащить, к счастью, было недалеко, что называется — рукой подать. Пробившись по краю растоптанной и грязной дороги до моста, всадницы свернули на тропу, ведущую вдоль берега реки. Там, при реке, весеннее солнце как будто слегка потускнело. А может, просто при взгляде на мутную воду, несущую вывернутые с корнем деревья и всякий лесной мусор, холод невольно пробежал по коже. Река раздулась, коричневатая вода высоко поднялась из русла, разлилась, закручивалась водоворотами. Однако же, они не купаться сюда пришли. Обе начали срезать гибкие ивовые прутья, ибо ивняка или, иначе, вербника тут, на счастье, росло изобилие. И высокая ива козья, с ломкими зеленоватыми ветвями, и тонкий краснотал, изящные гибкие прутья которого сломать как раз-таки почти невозможно, только острым ножом срезать. Добро же, что они пришли по прутья коньмо! Пешо мигом бы извозились в грязи и промокли по уши. А с конской спины и верхние прутья резать сподручнее, и ногами не приходится шлепать по мокрому, сочащемуся водой берегу. Княжна, похоже, с ножом умела управляться не хуже Ильяны, не боялась поцарапать или испачкать белые княжеские ручки, поэтому вскоре обе набрали весомые вязанки молодых вербных прутьев. С которых потом травницы обдерут корьё и уварят целительное зелье. Годное как на питие, так и для примочек на раны. Можно было бы с чистым сведомием возвращаться обратно, но небо так и манило глубокой синевой, прогретый солнышком ветер нёс с полей запахи свежей пашни, ласкал щеки нежным погладением. А глинистый берег, казалось, тысячекратно отражал лучи солнца пятнышками желтых цветов мать-и-мачехи. — А давай проедемся немного, — предложила Анна. — Хоть бы и кони пройдутся, застоялись поди в стойле за столько дней. Вон у тебя какой жеребец добрый, пусть не самый статный, но молодой и сильный! Ему пройтись будет в радость и в пользу. И нам в удовольствие. Увидев колебание Ильяны, отбросила уверенный тон и буквально взмолилась: — Поехали, а? Сил моих уж больше нет, сидеть в светлице безвылазно! Отец никуда с собой не берет и самой ездить не велит, ибо, молвят, неспокойно в княжестве. Во дворце словом перекинуться не с кем. Со служками новую портомойню обсуждать? С мачехой над рукоделием сидеть? Скука смертная, хоть до петли! Анна говорила с тоской, а Ильяна вдруг подумала, что княжна по уделу, по судьбе своей, не сильно разнится от Хризостазии, запертой в золотой клетке. Обе живут в богатстве, изобилии, окруженные любовью и заботой. И обе, по сути, одиноки, не имея близких подруг. Только константинопольская птичка как будто не тяготится своей долей и не стремится покинуть клетку, где ей удобно и безопасно. Этакий жёлтенький канарский воробушек. Но вот сербская княжна-то — птица иного полета. И не голубичка вовсе, как давеча её нянька баяла. Соколица быстрая, резкая и высокая в полёте. Или, может, орлица — вон как та, что сейчас над ними высоко-высоко кругами ходит. Конечно, тяжко ей, такой, среди холопских девок подружек себе сыскать. Почему же она Ильяну себе в подруги выбрала? Ведь не ровня ей Ильяна, она — не орлица отнюдь. А кто же, интересно? Малая серая пичужка? Кукушка лесная, своего дома не имеющая? Или, может, ворона чёрная, от которой мрачного пророчества ждут? Анна смотрела почти умоляюще и Ильяна сдалась. Ведь и самой ей уже надоело сидеть в стенах княжьего дворца пять дней кряду. — Поехали, — сдалась. — Только ненадолго. Наставнице ведь зелье варить надобно.

***

Кони размеренно шагали по нахоженной тропе, вьющейся между зарослями ивы и раскидистыми белыми тополями. При кромке берега стеной стоял высокий тростник, а еще, судя по сухим будыльям и куртинам свежей зелени, летом тут разрасталась могучая крапива и хмель, образуя непроходимую чащу. К воде так легко и не подберешься! Впрочем, сейчас вода сама подобралась, выйдя из русла, почти к самой тропинке. Ильяне было немножко не по себе — кто знает, какое лихо может скрываться в этих зарослях? Зато Анна чувствовала себя уверенно. Мол, не раз ездила этой тропой к рыбацкому домику, и с отцом, и сама — когда удавалось потайне выбраться из града вон. Постепенно успокоилась и Ильянка. Распогодившееся светило уже поднялось высоко и ярко освещало тропу под еще голыми деревьями. Мост, где бодро стучали топорами плотники, остался далеко за излучиной, вокруг воцарилась тишина, нарушаемая только пением птиц. Тенькала пеночка, возмущенно перекликались синицы и еще какая-то птичья мелочь; кони временами нагибали головы и с сочным хрупаньем скусывали пучки молодой, нежно-зеленой травки. Девчата не погоняли их, отпустив поводья — пусть сами идут неспешно, пока они вдвоем толкуют о своих горестях и секретах. Благость, лепота и покой. Покой рассыпался в один миг. Сначала где-то вдалеке заполошно застрекотали сороки, а оба коня враз подняли голову и застригли ушами. Потом послышались крики и, кажется, злобная ругань. А потом отдаленный тяжелый всплеск, как будто огромная рыба плесканула хвостом по воде. И опять ругань. И, вроде бы, всё затихло. Но кони всё еще настороженно ветрили воздух, и ноздрями, и ушами. — Бежим? — у Ильяны весь благостный настрой сразу пропал от предчувствия чего-то нехорошего, как будто ледяной ладонью провели по сердцу. Но княжна не торопилась убегать: — Зачем? Это не близко, да и, как мне слышится, ругались на другом берегу. Кто сейчас в воду полезет? Холоднющая, течение быстрое. Может, это рыбаки обронили что? Или у них большая рыба сорвалась... Она, приподнявшись на стременах, тоже пыталась «заветрить», как их кони: вслушивалась, вглядывалась. Да только что ж через густой ивняк и прошлогодний тростник разглядишь? Ильяна начала оглядываться — чьими бы глазами глянуть на то, что там, на реке произошло. Но, как назло, все пичуги, еще минуту назад мельтешившие в кустах, надобро попрятались, тоже, видать, напуганные шумом. Но ведь… да, орёл всё также величественно кружил в синеве, высоко над ними. Он-то точно хорошо видит всех, кто копошится под ним. Вот только достанет ли она его своей серебряной ниточкой? Дотянулась! В первое мгновение, ощутив себя в пронизанной солнцем пустоте, Ильянка судорожно вцепилась в конскую гриву и в луку седла. К горлу подкатил комок страха. И лишь потом осознала, что сидит в седле и лишь видит землю с высоты орлиными очами. Вот щетинятся далеко внизу корявые раскидистые тополя с серыми стволами, сквозь бурую прошлогоднюю траву неровными пятнами пробивается молодая зелень. А вот и широкая желтовато-коричневая лента реки змеится плавными изгибами. И даже фигурки коней успела заметить, белого Анниного жеребца и своего гнедка. Но интересовало её не это. А то, что происходило выше по течению. Там, на грязной поверхности разволненной реки, она увидела человека. Он плыл, точнее пытался плыть. Мутные волны заливали его голову, едва видневшуюся над водой. Течение волокло его вниз, вместе с обломанными сучьями, снулыми рыбами и хлопьями грязной пены. Ему бы выбраться на берег, но человек, похоже, не понимал, где находится и куда следует плыть, он лишь из последних сил держался на воде. Или совсем не умеет плавать, а, может, болен или ранен. — Человек! Вода несет его вниз, к нам, — Ильяна сама не заметила, как произнесла эти слова вслух. — Какой ещё человек?! Откуда ты знаешь? — нетерпеливые слова Анны долетали как будто издалека, сквозь туман. — Я вижу. — Да как ты можешь видеть, у тебя же глаза закрыты?! — княжна уже почти кричала. — Что за человек? Как он выглядит?! — Он… он ранен, весь красный от крови… Нет, это не кровь, это на нем красный жупан! Серебряная нить оборвалась. Ильяна снова увидела себя верхом на Гнедом, возле нервно переминался жеребец Анны, чуя возбуждение хозяйки. — Сейчас течение пронесет его мимо нас, — голос Ильяны подрагивал. — Если до той поры не потонет. Он уж еле-еле на воде держится. Израненный весь. В одежде. И одежда, жупан на нем точь-в-точь как у дружины князя Стефана! — Как у дружины князевой, говоришь?! — Анна резко тронула коня и решительно направила его напролом через ивняк, прямо к самому берегу. Конь Ильяны потянулся за ним, и обе они вскоре стояли на береговой кромке, вглядываясь в несущийся на них поток воды. Долго не видели ничего, и Ильяна с замиранием сердца уж было подумала, что князев дружинник утонул. Однако ж, вдруг из стремнины на миг показалось мертвенно бледное лицо. Показалось и исчезло под водой, потом вновь вынырнуло. — Далеко от берега, не достанем, — голос девочки перехватило от безнадежности. — Мимо пронесёт, а до моста ему точно не доплыть. Потопнет вот-вот! — Вижу, — отрубила княжна и вдруг быстро скинула с себя богато расшитую верхнюю свитку из дорогого сукна, перебросила Ильяне. — Держи крикнула, — ежели изгваздаю, мачеха мне всю кровь выпьет! Ловко подобрала длинную юбку, подоткнула её полы под пояс и, не колеблясь, погнала коня прямо в ледяную воду, вдогон за тонущим человеком. Жеребец на секунду уперся было, но Анна резко ударила в бока пятками, и конь, возмущенно взвизгнув и подняв тучи брызг, врезался в речной ток. Ильяне осталось только с ужасом смотреть, как они, подхваченные течением, за мигнутие ока оказались почти на середине реки. Мощный жеребец быстро поравнялся с измученным пловцом, но у того, как видно, уже не осталось сил даже на то, чтобы схватиться за гриву коня. Мокрая одежда тянула вниз, пальцы, наверное, уже не гнулись от холода, а может, просто совсем ослаб. Анна пыталась придержать тонущего за ворот жупана, но ей явно не хватало сил. Ильянка с ужасом думала: что если он стянет княжну за собой, и та тоже утонет?! Что ей тогда сказать князю?! Но Анна не сдавалась. Постепенно разворачивала жеребца к берегу, медленно, но верно оттесняя человека со стремнины. Ему удалось таки схватиться за ременную шлею одной рукой (вторая висела плетью), и сильное животное помалу приближалось к береговой кромке ниже по течению, волоча за собой спасенного. Вот уже конь оперся ногами о дно, мощным рывком подался из воды, но тут рука человека разжалась и он кулем рухнул на отмель. Княжна соскочила с коня и попыталась было поднять безжизненное тело, да куда там! Тут уж и Ильяна очнулась, погнала своего гнедого прямо через ивняк туда, где лежал раненый княжий дружинник. Вдвоем им удалось вытащить его из воды, и тут ученица травницы поняла: спасенный ими — не жилец! С такими ранами долго не живут. Чудо вообще, что ему удалось оторваться от своих врагов и проплыть по реке столько! — Потерпи, уйко Зоран, потерпи, — просила княжна по-детски жалобно, забыв о своей княжей достойности. Кметь дышал тяжело, в груди его что-то клокотало, но всё же с трудом разлепил веки, обвел их стекленеющими глазами. Остановил взгляд на княжне. Узнал. — Анна? Скажи отцу, что в Красную Веску… они пришли, лиходеи. Пересилой нас взяли… и брата зарубили тоже. Дюжина их… В Красной Веске стоят... разбой чинят… — Скажу, уйко Зоран, скажу! Ты потерпи только, — Анна обернулась на Ильяну, крикнула резко: — Скачи за помощью, живо! К мосту скачи! И правда, что ж это она, Ильяна, ворон считает?! Подорвалась, влезла на коня и пустила его вскачь вдоль реки. Старалась не думать о том, что Анна осталась одна, а враги могут решиться пересечь студеную реку, преследуя сбежавшего дружинника. Одну излучину пролетела как на крыльях, вторую. Только бы не упасть! За второй излучиной уже и мост близко, на догляд и дослух, разносится перестук топоров, грохот деревянной бабы и прибаутки работников, забивающих сваи. Вот уже и людей можно разглядеть по лицам. И удача, стоят при мосту двое всадников, княжие люди, вспомнила, что видела их не раз во дворе замка! Заметили и её, напряглись, встревожились: видно, по лицу догадались, что неладное случилось. Не стали даже выслушивать до конца, а, после первых слов, просто пришпорили коней и устремились туда, откуда появилась девочка. Ильяна едва поспевала за ними, держась изо всех сил, коня и понукать не думала, ибо сам летел за лихими скакунами. И всё же они опоздали. Когда подъехали к куртине тростника, возле которой стоял белый конь Анны, израненный княжий кметь был уже мёртв.

***

Ильяна сидела на лежанке в лекарской веже, уже переодетая в сухое, и ловко обдирала кору с ивовых прутьев. Хорошо ещё, что они сперва прутьев нарезали, приторочили накрепко к седлу, а лишь потом устроили прогулку. Кто знает, вполне может статься, что не только на лечение хворого пса корьё понадобится. Князь поднял только ту дружину, что при нём была, да и городского люду сколько-то подтянулось, из тех, кто хотел с разбойниками поквитаться. Сборы были недолги, кто успел добежать, те и ушли, государь ждать не стал. Торопился, пошел малым отрядом. Кто знает, скольки кмети раненными вернутся? Когда приехали от реки они с Анной, Стефан уж их ждал перед дворцом. Видать, кто-то от моста догадался послать гонца, предупредил. Не ругался на дочь, наоборот, приобнял, к себе притиснул. Изрёк: — Добра ты дочерь, Анна, достойная своего отца и рода своего. Выслушал слова, что покойный кметь велел передать, помрачнел лицом. — Мало того, что пришлые мадьяры на севере в последнее время бесчинствуют, — обернулся к дружине. — Так еще и свои тати разбой творят! Совсем страх потеряли. Красна Веска — это под боком у Бела Града. Или думают, что если мост снесло, то за рекой останутся в безнаказанности?! Вскоре во дворе, в конюшне поднялась суета, храпели и ржали в возбуждении оседланные кони, по лестницам с топотом сновали слуги, собирая воинов в поход. А потом, когда отряд ушел, во дворце воцарилась гнетущая тишина. В «лабораториум» бесшумно просочилась княжна, тоже уже одетая в сухое и чистое. На вопрос, не взъелась ли на неё мачеха, с облегчением сказала: — Нет, хвала богу, на сей раз хватило розума промолчать. И ей не до запачканного платья сейчас… Забралась к Ильяне на лежанку и тоже принялась корьё обдирать, за работой-то тягостное время быстрее движется. Руки у княжьей дочери неожиданно оказались ловкими, умелыми. Время от от времени девочки перебрасывались парой слов, но разговор не клеился, тревожно было Анне за отца, а Ильяна с наставницей её не неволили. Когда кора с прутьев была снята, наставница часть сырья разложила на просушку, часть забрала вниз, на кухню — лечебное зелье уварить. А наверх, в вежу, вскоре поднялась нянька с корзиной яств, заохала, захлопотала, вмиг разложила на столе печиво, жареное мясо и сладкие пироги. Жбан с медовым взваром поставила. Девчатам от всего пережитого есть не очень хотелось, хоть и с утра во рту куска не было. Но назойливая старуха не дала себя отбить. Заставила их поесть, а заодно выпытала, что, собственно, случилось с ними на реке. И лишь потом, выспросив и вытянув с них всё, что могла, резко засобиралась, заторопилась по делам. — Сплетни побежала разносить, — вздохнула Анна. — Сейчас всем служкам на кухне и в портомойне расскажет. Да еще и от себя вымыслит столько же. Нянька, она у нас такая… Пришел вечер, а князь всё не возвращался. Ильяна с наставницей спустились в конюшню, проведать князеву псину. Промыли рану, напоили зельем, скормили кусок свежего мяса. Пытались расспросить конюха, не слышно ли чего, но тот тоже ничего не знал. Потом на город опустилась тревожная ночь, наверное, во многих домах тогда долго не могли заснуть, ожидая добрых или дурных известий. Но отряд не пришел назад и ночью. Князь Стефан вернулся утром следующего дня. Усталый, дорогой кафтан по пояс забрызган грязью, но с лица наконец-то исчезло выражение озабоченности. Как будто, наконец, покончил с какой-то долгой и трудной работой. Стоял в проёме денника и смотрел, как наставница обмывает рану его меделяна. Опухоль за два дня заметно уменьшилась, из глаз исчезли гнойные корки, и миска каши с мясом, поставленная на пол перед собакой, вмиг опустела. — Добро, вельмо добро, травница. Вижу, что дело своё знаешь как след, — поведал довольно. — Не сомневаюсь, что и с коньми бы ты поладила не хуже, да и сам бы я твоим рукам рану без боязни доверил, ежели что. Эх, жаль, что ты баба. Была бы ты муж, сразу же, без нареканий, сделал бы тебя лейб-медиком…