Амулет сарматского шамана

— Она умерла? — Ильяна боялась ответа, но неопределённость была ещё хуже. Точнее, хуже было сознавать, что мучения несчастной роженицы, может быть, всё ещё продолжаются. — Не знаю, доча. Когда я уходила, она ещё жила, но не думаю, что переживёт этот день, — ответила ведунья. — Я сделала для неё всё, что могла. Напоила отваром зелёных маковиц, чтоб утишить боль. Она крепко уснула, и, скорее всего, уже не проснётся. Умыла её, переодела и перестелила грязную дерюгу. Это ей уже не поможет, но, по крайней мере, бедняга больше не мучается, и уйдет в иной мир в достойном виде. Но, — Зорица грустно усмехнулась, — уверена, что её свекровь моих забот не оценит. Сразу после смерти невестки нас с тобой обвинили бы в том, что именно мы её уморили. — Но мы же не виноваты! — у Ильяны аж дух перехватило от несправедливости. — И эта мерзкая старуха это знает! — Знает, — согласилась наставница. — Именно поэтому и обвинила бы нас, чтоб всех вокруг, да и себя саму убедить, что это не она загубила нелюбимую невестку. Что по родне она убивается, по Любаве, Любушке, жене сына своего, а вовсе не себя жалеет. Ибо теперь некого будет шпынять да погонять; ибо нелюбимая невестка Любка уж не сможет быть ей дармовой служкой, и пахать, как ломовая лошадь, без огляду на то, что находится в тягости. И выть будет принародно в голосину, громко и убедительно, чтоб соседки, которые знают, кто бедную Любку заездил до смерти, тоже поверили. А коли не поверят, так чтоб промолчали. И они, ежели что, промолчат, и за нас с тобой не вступятся. Ибо мы-то с тобой им чужие, пришлые, а с бабой этой скверной им ещё рядом жить предстоит. Ильяну душили слёзы от такой жестокой несправедливости. Почему мир вообще так несправедлив и жесток?! Если бог, который создал свет, действительно такой всемогущий, милующий свои овечки пастырь, как говорили попы, то почему он допускает такую несправедливость, неблагодарность и злобу??? Как хорошо было жить, не задумываясь о таких вещах… но, с другой стороны, лучше заранее знать, что на свете существуют вот такие мерзкие злобные тётки. И лучше, наверное, вообще не очень доверять людям, даже если они не выглядят как чудины или разбойники.

***

Ещё несколько дней она не могла избавиться от образа Любавы, долго и мучительно умиравшей без помощи в окружении безразличной родни. К счастью, память имеет свойство забывать неприятное, или по крайней мере отодвигать его в прошлое, на задворки сознания. Постепенно мысли девочки переключились на будущее, тем более что пути оставалось всего ничего по сравнению с тем, что они уже проехали. Ещё седмица — и они дома. На родине. Вот и речная переправа, та самая, на которой Ильяна до умопомрачения боялась русалок. Та самая, где она в первый раз в жизни увидела настоящую купеческую ладью. Где набрала пёстрых речных окатышей, которые Ставр позднее отшлифовал и высверлил в них отверстие. Непроизвольно потянулась рукой к суровой нитке на шее. Там сейчас, помимо тех, что были ранее, висели ещё две бусины. Одна — настоящая диковина из разноцветного муранского стекла, подарена ей Анной. Вторая — одна из двух привезенных Ставру веточек красного коралла. Успел таки до их отъезда просверлить дырки в коралле. Одну из них отдал Ильяне, чтоб добавила к ожерелью, вторую подвесил на шнурок рядом со своим нательным крестом. Чтоб всегда тянуло друг к другу. В этот раз перевоза пришлось дожидаться долго. Народу на шляхе было немного, а мужикам вовсе не хотелось гонять паром порожняком. Придётся обождать, пока на переправе соберётся побольше путников. А до того можно спокойно напоить коней, самой босиком пройтись вдоль бережка, вернуться, чтоб при пароме перекусить и подремать. Народ постепенно подтягивался. Вот какой-то мастеровой с коробом инструментов за плечами и с заткнутым за пояс топором. Снял короб, поставил его при воде и сел на него, ни с кем не бавится, смотрит — когда паромщики сподобятся за работу приняться. Его, по всему видать, тоже где-то работа ждёт, ему прохлаждаться недосуг. А вот эта пара, наверное, молодые супруги. Одеты небогато, но чисто и, можно сказать, по-праздничному. Они никуда не торопятся. Присели на травке в тени, сумы сложили и спокойно ждут, радуясь теплому ветерку, солнечному дню и друг другу. Может, навестить родню идут? С гостинцами и подарками. А вон тот мужичонка, что сидит на поваленном старом стволе вербы, ей кажется смутно знакомым. Как будто видела его когда-то. Но не спознала, не запомнила лица. А может, показалось, или перепутала с кем-то похожим. Да откуда ей знать его? Явно местный, пожиток при нём совсем никаких, значит — не издалёка идёт. А вон и ещё один путник подъезжает, коньмо. Солидный, хорошо одетый. Но не из купцов, а либо мастеровой, либо из зажиточных крестьян. На ногах не лапти обуты, и не простые кожаные поршни, а сапоги, не сильно обношенные. Ну конечно, ездючи на коне, сапоги быстро не стопчешь! И тоже без поклажи, выходит, и он из местных будет? Всадник подъехал, соскочил с коня, огляделся. Вдруг, заприметив знакомца, радостно окликнул его: — Эй, Чурила, это ты, что ли?! Сколько лет, сколько зим?! — Да уж, почитай, больше года не виделись, Сила Гордеевич, — подобострастно отозвался тот самый мужичок, что показался Ильяне знакомым. — Я ведь как позапрошлой осенью, когда у меня лошадь сдохла, на заработки ушёл, так только недавно домой и вернулся. Две седмицы как. — На заработки?! — хохотнул его товарищ. Говорил он громко, не остыхаясь чужих людей, и Ильяне показалось, что был он в крепком подпитии. — А мне говорили, что ты от заёмщиков сбежал. А может, и от ведьмы, той, что Мизгиря прибрала. Зря он каждому встречному про неё байки рассказывал, ой, зря! Вот за длинный язык и утащила его. Что, так и не нашли? — Нет, так и не нашли, сгинул с концами, — боязливо ответил мужик, а Ильяна вспомнила, где она его видела: на лесной дороге, вместе с другими разбойниками, что за ними гнались. Испугалась было: а что как он её узнает? Потом подумала, что нет, не должен бы спознать, ведь они-то разбойников видели, а разбойники их — нет. Ну, кроме того их предводителя, Мизгиря, который пропал. Вот уж не жалко! Покосилась на наставницу — и та спокойна, не тревожится. Значит, и ей, Ильяне, не след. Навострила уши: что ещё интересного скажет мужичонка, но разговор перешёл на иное, житейское и ей не интересное. Вот, наконец, перевозчики решили, что народу собралось достаточно, подступили к вороту, напряглись, и паром оторвался от противоположного берега, затем медленно пополз к ним. Потом так же медленно тащился обратно, а Ильяна не понимала — как она могла в тот раз так бояться? Вроде и река уже не столь широкой кажется… оно и понятно — после огромного тока Днепра, да после нескольких морей. И дорогу уже начала узнавать. Эти увалы через сосняк-беломошник, где они галопом летели, спасаясь от татей, точно никогда не забудет. А вон и злополучный трактир при трёх вербах. Сейчас-то они уж такой ошибки не сделают, не станут там останавливаться, и лучше обогнут по широкой дуге. Тем более, что нет нужды ночевать там. Ильяна бы лучше вообще на крыльях полетела дальше, ведь до родной сторонки оставалась неделя пути! Можно сказать — рукой подать.

***

Ильяна пыталась понять, что она чувствует. Боль? Печаль? Смятение — наверное, самое точное слово. Нечто, что мятёт, мотает душу. Она так ждала возвращения, так радовалась, увидев, наконец-то, родные места! Отчего же теперь на душе такая тоска? От неисполненных ожиданий? Наверное, ожидала слишком многого. Но ведь умом-то она и ранее понимала, что желать несбыточного нельзя. Умом-то понимала, но сердце втайне надеялось: вот вернётся она, выйдет на знакомую луговину при Мокве, и… И что? Проснётся и увидит, что всё это было лишь очень долго затянувшимся сном? И ничего не случилось, и осада стоит как ни в чём не бывало? Понимала ведь, что так не бывает, думала, что уже давно пережила и перестрадала утрату, но всё-таки оказалась не готова к тому, как защемит сердце. Сначала они вышли к сторожке ведуньи. Ещё и поклажу не успели снять с коней, а уж на тропинке объявился волк. Огромный, заматеревший, ещё не успевший скинуть зимнюю шубу. Объявился и смотрит вопросительно своими блестящими желтыми глазами. Мол, вернулись наконец, бродяжницы? А за ним, поодаль, поглядывая нерешительно, стояла его подруга. В отличие от него, уже облезлая и похудевшая, с двумя грядами налитых сосков. — Что, не красит тебя материнство? — вздохнула Зорица. — Волченята все силы вытянут, пока поднимешь. Всё как у людей. А ты чего же, — перевела взгляд на волка, — ты чего супругу свою плохо кормишь? Всяк супруг семье достойную поживу обеспечить должен! Разгрузили, расседлали коняг и пустили их пастись. Сами занялись избой. Настежь отворили двери, ставни, сняли оконницы со стеклянными квадратиками — чтоб вольный ветер свободно гулял по избе и выдул затхловатый спёртый дух. Вытащили вороха насыпанного по углам сфагнума, волглого и пахнущего плесенью. Но плесени и грибков, на счастье, в углах не было. Из сундука вынули отрезы полотна и остатки мехов, хранившиеся там вместе с пучками пижмы, даденной — чтобы моль не заводилась; вывесили в тени на ветерке, проветривать. Из сеней ведунья погнала прочь многочисленное мышиное семейство — нечего мышам в доме делать! А вот сову-неясыть с чердака гнать не стала. Пусть живёт. И им с Ильяной не мешает, и тех же нахальных мышей ловит. В хлопотах провели остаток дня до самого вечера, так что Ильяна к бывшей своей осаде выбралась аж на следующий день поутру. Пробежала знакомой тропинкой до Босоркиной Гривы, минула сосну с расщепленной верхушкой и углубилась в лес по едва заметной стёжке. Интересно, люди здесь не ходят, а стёжка за почти два года не исчезла. Кто же её торит, чтоб не зарастала? Звери? Наверное, звери. С радостью узнавала памятный старый пень, поросший гроздьями трутовиков, знакомый поворот, нисколько не изменившийся пригорок. И вот, наконец, выбежала на луговину, где когда-то вся осада косила сено. И тут остановилась в растерянности. Вроде бы та луговина… и не та… В старые времена отсюда вся осада была видна, как на ладони. Частокол, сторожевая вежа и крыши домов за частоколом. Огороды, лепившиеся вдоль берега Моквы. Когда-то лепившиеся. Сейчас ничего этого не было. Была почти ровная зеленая луговина, кое-где с проплешинами и энергично прущими ввысь зарослями крапивы на месте бывших домов и хлевов. Ильяна сбавила шаг и, приподняв подол, перешла через мелкую на перекате Мокву. Вот здесь телеги с сеном переезжали через речушку и поднимались к воротам. Вон туда… наверное. Точно сказать уже было нельзя, так как следов колеи не осталось, как и самих ворот. Видать, упали уже их обгорелые остатки. Но точно ворота были где-то здесь, потому что на проплешинах Ильяне начали попадаться кости. Сейчас уже не поймёшь, чьи. Захватчиков или защитников. Перед смертью и тленом все равны. Мелкие кости, наверное, растащило зверьё и вороны, а те, что остались, успели зарасти травой. А вот крупные костяки и черепа так и валялись, открытые дождю и ветру — ибо у ворот всегда земля была изрядно вытоптана и людьми, и скотом. Трава тут до сих пор почти не росла. Ильяна тихо порадовалась, что в свое время похоронила хотя бы мать и сестру. Пусть неглубоко, как смогла, пусть так, чем валяться вот эдак, неприкаянными костями. Никто не пришёл сюда, чтобы похоронить погибших по-людски. Задумалась было — не собрать ли ей останки, не похоронить ли, пусть и с запозданием. Да как же их хоронить? Обрядов она не знала, ни по Перуну, ни по правилам распятого Бога. И такая тоска вдруг её взяла, что повернулась она и торопливо зашагала прочь от осады, обратно на берег Моквы. Там, на берегу, присела на ту же самую колоду, на которой в своё время сидела, рыдая от горя и беспомощности. И так же, как без малого два года назад, завыла в голос, как будто только сейчас, с большим опозданием до неё дошло: возврата к прошлому нет.