Амулет сарматского шамана

Вот и переломилось лето, — с лёгкой грустью подумала Ильяна, глядя на ярко-желтые соцветия пижмы. Нет, конечно же, лето сейчас и не думает кончаться. В самом разгаре, до осени и, тем более, до зимы, ещё очень и очень далеко. Это просто поговорка такая: пришёл летний излом — солнце покатилось на зиму, а лето — на жару. Но почему-то сердце сжалось чуток, как будто холодной рукой кто-то по нему небрежно провёл. Небрежно, не бережно… На изломе лета всё вокруг в полном цвету и буйном росте. Но день, хоть и является самым длинным в году, перестает увеличиваться и отныне начнёт сокращаться. Пока же вечерняя заря кажется бесконечно долгой и, так и не потухнув полностью, начинает разгораться утренней зарёй. Солнце совсем ненадолго западает за горизонт, чтобы, описав короткую дугу, снова появиться на небе совсем рядом с местом своего заката. Ночь в это время испуганно скрывается в самых глухих и тёмных уголках леса, как будто ей не осталось места на земле. И, чтобы темнота уж точно не отважилась выползти из своих укрытий, парни и девушки из окрестных селений до самого утра жгут костры, скачут через пламя, водят хороводы, поют песни, рассказывают сказки, просто болтают и смеются, расходясь уже на утренней заре. Многие расходятся двоицами, не особо скрываясь и не стыдясь, ибо в ночь на Купала — можно. Немало этих пар обручатся и по осени сыграют свадьбу. А те девчата, кто ещё не нашёл себе пару, плетут разноцветные венки, куда заплетают водяные лилии. Для этого купаются нагими, заплывая в глубину за лилиями, пока подружки сторожат одежду. Чтоб какие озорники не похитили, не спрятали. На утренней заре венки пускают плыть по воде и внимательно следуют: куда волной прибьёт? Там и суженый, стало быть, живёт поблизости. Ставр, наверное, сегодня ночью тоже не спал, водя хороводы c друзьями и подружками где-то далеко, при Киеве граде. Помнит ли о ней, о серой лесной пташке? Или, не дай бог, тамошние курочки своим пестрым оперением вскружили голову петушку? Ильяна, вздыхая, свила вчера венок из малиновой смолки, белых ромашек и сине-лиловых колокольчиков и пустила его плыть по Мокве. Но, как и следовало ожидать, далеко её памятка не уплыла, за ближайшим же плёсом застрял венок среди тростника и полузатопленных сучьев ивы. Там же и потонул. Наверное, водяных лилий всё же нужно было вплесть, да только вот не растут они на Мокве, а до Вологи слишком далеко отсюда. А может, день не тот. Она ведь не знает точно, сегодняшняя ночь была купальская, или вчерашняя… Календаря и точного летоисчисления у них тут нет, всё по приметам только. Расцвела пижма — значит, вот он, излом лета пришёл. А сейчас она проворно срезала верхнюю, густо облиственную часть растения с желтыми щитками соцветий и собирала в сноп. Потом отнесёт очередной сноп к сторожке, задыхаясь от густого терпко-горьковатого запаха, и, разобрав на небольшие пучки, оставит сушить под навесом у дома. Всё околие будет пропитано удушливым и навязчивым ароматом пижмы. Зато нет лучшего средства от блох и вшей, количество которых в крестьянских домах к середине лета становится невыносимым. Хоть в какой посёлок заезжай, обязательно наткнешься на картину, как где-нибудь на завалинке бабы ищут друг у друга в волосах. Или ребятенка разложат на коленях, и перебирают, перебирают пальцами его волосы, отыскивая и давя вшей и их гниды. Выловят, выведут, потом ребятенок идёт спать вповалку на полати к другим детям — и всё, можно начинать сначала. Насекомые за ночь переберутся со старых овчин и с грязных голов на чистую голову. А ведь, казалось бы, что проще: на любом сухом лугу набери пижмы, приготовь отвар, да помой им голову раз в неделю. И с платяными вшами пижма разберется, достаточно выварить платье в лохани с пижмой — и нет платяных вшей. Разве что светлые рубашки от этого потемнеют, но ведь белья-то или светлых крашеных вещей у деревенских, почитай, и нет. Главное — ходили бы чистыми, не чесались поминутно, не кормили бы насекомых. Но как же трудно бывает убедить людей использовать лечебные травы! Кто на дороговизну ссылается (притом «дороговизна» эта при каждой околице растёт, как простой сорняк), кто на недостаток времени, а кто и просто заявляет: деды наши так жили, и мы так жить будем! И, тем не менее, в поездку по деревням каждый раз Ильяна готовила целый веник такого лекарства. Пижма да чемерица — главные средства супротив любых приживников человека, что против внешних, что внутренних. Вот только с чемерицей большая осторожность нужна. Не рассчитаешь правильную дозу — не только червей в брюхе у ребятёнка отравишь, но и само дитя. И, главное, мамашу устеречь, чтоб она из самых лучших побуждений чаду своему вместо одного наперстка травы не дала два или три. Ну чтобы наверняка черви вышли. Или пойди объясни бестолковым бабам, что не годится отмерянное на три дня множество лекарства скормить в один присест! Что таким способом не ускоришь выздоровление, а только навредишь. И что не от жадности ведунья даёт им совсем малюсенькую мерочку порошка вместо того, чтоб отсыпать целый короб. Ну, если правду сказать, далеко не все лекарства местным худобным жителям доступны. Не любое сырьё ведь можно в окрестных лесах снопами собирать. Немало трав, очень редких и дорогих, привезено с собою с юга. Жир барсучий для мазей приходится у охотников брать, а они не за красивые глаза его отдают. Спиритус для тинктур — тот за серебро покупается, и далеко не в каждом большом городе его найдешь. А гадючий яд — вообще ни за какие деньги не купишь. Вот и получается, что некоторые снадобья по цене выходят недёшево. И хотя помогают они от болячек надёжно, пользовать ими бедняков пришлось бы себе в убыток. И рады бы заплатить, чтоб от застарелой боли избавиться — да нечем. Притом ведунья нос не дерёт и соглашается на любую плату. Десяток яиц да свежеиспечёный каравай — уже хорошо. Или вот, не далее как минулую седмицу вернулись они с дальней заимки, где порванного медведицей охотника буквально с того света вытащили. Четыре дня возились, но не дали таки мужику умереть. Денег у него не было, не успел ещё с зимнего промысла ничего продать, но за спасение своё охотник предложил ведунье связку беличьих шкурок. Ведунья не отказалась. Шкурки зимнего промысла, одна к одной, мягкие, умело выделанные. Как раз, сказала, хватит на полушубок Ильяне. И иные так же платили. Денег, даже медных, в отдаленных посёлках редко сыщешь, вот и привечали лекарку по правилу «чем богаты, тем и рады»

***

В этот раз наставница собиралась заехать в большое торговое село, большее даже, чем Красные Луки, и достаточно богатое. Поэтому за пару дней до поездки написала Ильяне список редких и дорогих снадобий, которые потребно собрать в дорогу помимо обычных трав и корья. Лакричные леденцы, пилюли из смеси трав, мёда и сосновой пыльцы, мази из барсучьего и гусиного жира с вытяжками лечебных растений, южные эфирные масла для притираний, горчичный порошок, сушеные ягоды и цветы с балканских гор, тинктура пихтовой живицы, которую они с Ильяной самолично собирали, а потом долго очищали и готовили. И драгоценнейший опиат, грязноватого цвета и отвратительного вкуса порошок, который, однако, погружал больного в глубокий долгий сон и на какое-то время избавлял от мучений и сильной боли. Путь предстоял не близкий, да ещё по пути ведунья останавливалась в глухих лесных деревеньках, поэтому к селу они добрались аж на четвертый день пути. Досыта хлебнув переменчивого северного лета. Начало дороги порадовало тёплой и солнечной погодой, цветущим разнотравьем на полянах, запахом разогретой солнцем сосновой хвои, смешанной с ароматом перезревающей земляники. Однако на второй день пути яркое солнечное дополудние неожиданно нахмурилось, резким ветром растрепало верхушки берёз, всколыхнуло некошеные травы ледяным порывом вихрицы. Стоял конец июня, но Ильяне показалось, что в похолодевшем воздухе запахло снегом, голые ноги прямо-таки обожгло холодом. Застигнутые врасплох насекомые, бабочки, пчёлы и шмели, как будто оцепенели, перестав кружиться в воздухе, и неподвижно замерли на малиновых метёлках иван-чая. Не успели улететь и спрятаться в надёжном укрытии, слишком уж стремительно задул сиверко! Не часто, но случается такое на севере Руси: очень резкая перемена погоды, когда в разгар лета налетает сильный северный ветер и дует не переставая пару-тройку дней кряду, принося затяжное ненастье с дождём и даже с мокрым снегом. На такой случай Ильяна и Зорица имели припасённые пуховые шали, в которых не было так зябко ехать. К счастью, холодный воздух был относительно сухим, ещё целый следующий день вода с неба не лилась, поэтому ведунья продолжила путь. Но заторопилась, больше не останавливалась в деревеньках, лишь погоняла и погоняла коня, с тревогой поглядывая на небо. Блёклая серая хмарь на небе постепенно темнела, заменяясь синевато-свинцовыми дождевыми тучами. К вечеру третьего дня начало мелко моросить, а к утру небо разразилось дождём. Не тёплым летним грибным дождиком, и не обильным, но кратковременным ливнем, а затяжным, по-осеннему резким и студёным, пробирающим до костей. Одно счастье, что село Сосновцы, цель их пути, было уж на догляд. Кони, почуяв жильё, и сами заторопились, бодро и при этом осторожно перебирая ногами по осклизлой от дождя тропе. И животине понятно, что ненастный день лучше провести в сухости и тепле где-нибудь на постоялом дворе. Лишь бы места свободные были! Время, конечно, не торговое, ярмарок летом не проводят, но ненастье могло загнать под крышу случайных путников. Которые прикинули, что пара медяков, заплаченных за постой, обойдётся выгоднее ночёвки в холодном не по-летнему, сыром лесу. Или таких, которые решили переждать непогоду на постоялом дворе и утром не уехали по своим делам, а остались в своих клетушках. Постоялый двор в Сосновцах и впрямь был не по сезону люден, но свободное место для Зорицы с Ильяной нашлось. И место в конюшне для их коняг. Хорошо ещё, что приехали утром, подумала Ильяна, к вечеру двор наверняка будет полнёхонек. Ненастье разошлось не на шутку и утихомириваться не спешило. И действительно, застрявший из-за непогоды люд проклинал ветер, холод, морось, а заодно и богов, их наславших; жаловался на непредвиденные расходы и убытки, на ушлого хозяина постоялого двора, но уезжать не торопился. Кто-то, пользуясь случаем, отсыпался в комнатушках или на соломе в сеннике (соответственно уплаченному за постой), но большинство приезжих сидело в просторной нижней избе, при печи, растопленной по случаю промозглой погоды. Грелись, сушили промокшие поневы и кафтаны, попивали горячий сбитень, ждали обеда и лениво чесали языки, в сотый раз обсуждая виды на урожай, козни нечистого и пронёсшиеся слухи о нашествии орды. Слухи были смутные и невнятные, прошедшие через пятые-десятые уши. Никто самолично ордынцев не видел, и в местах, ими захваченных, не был. Слишком далеко на северо-запад лежали здешние места от остальной Руси. Если бы набежала сюда чудь, никого какие-то далёкие татары вообще не заинтересовали бы. Но так вышло, что ни в прошлом году, ни в этом по чудинах не было ни слуху, ни духу. Народ уж выдохнул было облегчённо — а тут — на тебе! Очередные вражины того и гляди навалятся! Вот и расспрашивали каждого вновь прибывшего: откуда пришёл, и какими слухами тамошняя земля полнится? С вестями, однако, у приезжих было небогато, а потому и разговор шёл ни шатко, ни валко — лишь бы скоротать время, покуда хозяйка мясные щи в казане не доварит. Время тянулось нудно и размеренно, как сеявший за окном дождь. Пока не объявился очередной постоялец. Так уж получилось, что пришлый путник въехал на двор как раз в ту годину, когда один из постояльцев, ражий детина из купцовых стражников, вышел из избы до ветру. Путник, спешившись, вёл коня в поводу, направляясь к крыльцу, и тут взгляд стражника упал на его коня. — Эй, откуда у тебя этот конь? — зычный голос детины ещё не был угрожающим, лишь удивленным и подозрительным, но вопрос обладателю этого коня почему-то не понравился. — А тебе какое дело до того? — огрызнулся он. — А такое, — голос стражника набрал на силе и теперь в нём сквозила явная угроза. — Это братов конь! — Да что ты орёшь как труба иерихонская, — отлаивался приезжий. — Конь как конь, таких двенадцать на дюжину, откуда ты взял, что это твоего брата конь?! — Нешто я коня своего собственного брата не спознаю?! — взъярился здоровяк. — По статям его, по углядной пежине, да вон же, и седло на нём братово, туто луку седла я самолично зимой дратвой подшивал! Брат мой деньги по торговым делам повез уж больше месяца назад, да так и не вернулся, ни весточки от него до сих пор не пришло. Сказывай, лиходей, что ты с ним сделал, и откуда у тебя конь его?! На крыльце, привлеченные руганью, уже появились любопытные. Снедаемые скукой постояльцы вышли поглазеть на грядущую драку, неприветливо поглядывая на пришлого гостя. Ильяна, тоже выскочившая глянуть, с потрясением узнала в нём одного из татей, давеча зарывавших медные монеты под старой берёзой. Больно уж приметный мужик оказался: длинный нос с горбинкой, немного кривой — видать, когда-то в драке сломанный, в ухе серьга с нанизанным камнем, глаза синие и кудри льняные. Рослый и видный собой, таких женщины любят, даже поломанный нос и шрам через скулу — не помеха. И был это тот самый разбойник, что с покойника непохороненного сапоги стащил. Наверняка покойный и был пропавшим братом детины, что сейчас сжимал здоровенные кулаки и нехорошо смотрел на гостя. Гость как-то разом съёжился и поблёк лицом, глядя на враждебные взгляды мужиков. Попятился, потянул было за собой коня обратно на выход со двора, однако конь вдруг упёрся — как будто копыта его вросли в землю. — Не ори, коня я по случаю купил, у одного ратного, — тать растерянно дергал за повод, пытаясь вывести жеребца за ворота. — Откуда тот его взял, о том знать не знаю, и ведать не ведаю. Купил, ибо он недорого запросил. А брата твоего в жизни не видел… может, он сам конягу перекупщику и продал... Объяснение было вполне себе правдоподобное, не докажешь ведь, каким путём ему достался этот конь. В самом худом случае детина мог попытаться отнять коня, хотя и ему убедительно доказать принадлежность животины его брату было нечем. Потому, собственно, он и не предпринимал пока никаких шагов, чтоб задержать приезжего или узду конскую из его рук вырвать.Тем не менее, тать решил, что самое время убраться откуда пришел, да поскорее — пока детина и его сотоварищи не очухались и не налегли с расспросами. Вот только проклятая скотина стоит как вкопанная, не слушаясь ни понуканий, ни рывка поводом. Какая муха его укусила?! Вроде конь был как конь, строптивостью не отличался. Тать занервничал ещё больше, видя, как мужик, наливаясь гневом, собирается сойти с крыльца. Злобно рванул узду ещё раз, замахнулся кулаком, намереваясь овалить непослушную конягу по бестолковой башке, и опять повторил: — Говорю же, не знаю ничего про твоего брата, коня у перекупщика взял! И тут вдруг жеребец отпрянул, резко мотнул головой и яростно заржал. А потом совершенно явственно вымолвил: — Брешешь, тать! Убил ты моего хозяина! Убил, деньги забрал и под берёзой закопал, а тело бросил в лесу непогребённым, волкам на сыть. Ещё и сапоги стянул напоследок, обидел покойника!