Амулет сарматского шамана

Тать побелел как полотно, в суеверном ужасе отшатнулся от коня, отпустив повод, и бросился бежать со всех ног. Оставив притороченную к седлу суму с вещами. Выскочил в приотворенные ворота и, оскальзываясь на раскисшей глине, понёсся вдоль улицы, безлюдной по случаю непогоды. Никто за ним не погнался: детина, что затеял разборки, молча таращился на стоящего посреди двора коня; несколько мужиков, выскочивших на крыльцо поглазеть, тоже молча переводили глаза то на жеребца, то друг на друга, как бы спрашивая: а не почудилось ли нам сие? Так и правда тать уйдёт от суда, подумала Ильяна, и принялась тормошить остолбеневших селян: — Татя, татя держите, иначе сбежит! Ловите душегубца проклятого! Двое зевак, парней покрепче и помоложе, как будто резко очнулись, слетели с крыльца и рванули через двор, расплёскивая лужи. И только детинушка, как будто зачарованный, так и стоял, не решаясь на какое-либо действие. Ему бы схватить коня за узду, вскочить на него, да и догнать улепётывающего злодея, вражину бесстыжую, а он лишь с опаской на скотину уставился, как будто не конь перед ним, а тигра лютая! — Дядь, а дядь? — Ильянка, подскочив к нему, схватилась и подергала за рукав. — Ты бы на коня-то сел, да помог поймать татя! Коньмо-то его быстро догонишь! — Дело говорит малая, — поддержал её кто-то с крыльца. — Не ровён час, сбежит окаянный! — Дык, это… — детина на секунду замялся, потом, как будто наконец решившись, гикнул и с отчаянным выражением лица вскочил в седло. — Вона, ещё палку прихвати покрепче, — посоветовал какой-то мужичонка, подхватывая чей-то стоящий при стене посох и подавая детине. Конь вмиг вынес всадника за ворота, а там уж кричали: — Вон он, туда побёг! Далеко убежать не успел, не добрался даже до ближайшего проулка. От конного разве убежишь? На скользкой глиняной каше ноги разъезжаются, сапоги в грязи вязнут. А когда нагнавший татя стражник с размаху овалил его по спине дубиной, тать сначала сиганул рыбкой, а затем распластался на мокрой дороге. Прикрыл голову руками и по-поросячьи завизжал: — Не убивайте, люди добрые! Не убивайте, я всё скажу!!! — Знамо, скажешь, — зловеще произнёс детина, легко вздёргивая татя за шиворот. — Только попробуй не сказать! Рожу растворожу и зубы на зубы помножу!

***

Когда злодея привели обратно, на просторное крыльцо уже высыпали все постояльцы трактира. Ну, может, кроме тех, что мертвецки спали. Народ переглядывался, шушукался, а увидев пойманного татя, возбуждённо загудел. Выглядел он неважно: промокший и грязный, трясся то ли от страха, то ли от холода. Один глаз стремительно заплывал, под носом висели кровавые сопли. Видать, преследователи всё же сгоряча приложили руки. Зря, что ли, бегали по грязи и под дождём?! Суть произошедшего очевидцы уже успели растолковать тем, кто ничего не видел и не слышал, так что сочувствия к пойманному у людей не было. Многие вообще больше таращились на жеребца, якобы заговорившего человечьим голосом. Те, кто выбежали из избы позднее, отказывались верить, очевидцы же сворно твердили, что «воистину так и было». — Люди добрые, не толпитесь, расступитесь, добром прошу — воззвал объявившийся на переполненном крыльце сотоварищ детины, не менее дюжий, чем он сам. — Ждан, тащи татя в избу! Не под дождём же его выспрашивать. И, не дожидаясь бестолковых и нерасторопных, бесцеремонно проложил Ждану путь, расталкивая, а то и спихивая с крыльца зевак. В избе, практически опустевшей, оставались лишь смирно сидевшая за своим столом ведунья, проезжий купец, коему достоинство не позволяло толкаться на крыльце вместе с чернью, да беспробудно дрыхнущий на лавке в углу парень. Впрочем, после того как детина втащил с собой татя, изба стала быстро заполняться народом — как своим, местными постояльцами, так и пришлым, понабежавшим на шум из соседних домов. Любопытству, как оказалось, дождь не помеха. Ещё же хозяин постоялого двора, спохватившись, велел двери в избу на засов закрыть! Мол, и так в избе яблоку негде упасть. Пусть те, кому любопытный зуд невтерпёж, на крыльце постоят или под окном слушают. Тать, стоящий внутри недружелюбного круга мужиков, затравленно озирался и стучал зубами. Купцовы стражники успели обшарить и его, и седёльную суму, найдя в кошеле две медные монеты, те самые, которые он с товарищами укорыстил у убиенного стражникова брата. Отпираться было бессмысленно, и вор прекрасно знал, что ничего хорошего его не ждёт. Чёрт его дёрнул взять этого коня! Был по многим статям лепший, нежели его собственный одр, вот и упросил подельников выменить за часть доли. А теперь оставалось лишь оправдываться и скулить, без надежды на снисхождение. — Не убивал я его! — запричитал, не дожидаясь расспросов. — Это всё Гавран, он за главного у нас, да отпетый дружок его, Вепрь! Я споначалу их отговаривал, да где там! Один корыстолюбец, за грош мать родную удавит, а второй совсем бешеный, ему человека забить до смерти — только в радость! А я не хотел, бог видит, не хотел!!! — Ты тут сопли не размазывай! И бога всуе не споминай, — сурово одёрнул его брат убитого. — Бог, говорят, шельму метит, а тебя пожелал под правосудие отдать, иначе конь человечьим голосом не промолвил бы! Ещё скажи, сапоги с убитого не стаскивал? — Так ить, сапоги-то мёртвому уж и так не нужны, так я и забрал, чёрт попутал, — заныл тать. — Добротные ещё были, с крашеной кожи, так вот и позарился, чего добру зря пропадать… — О сапогах да деньгах ты позаботился, а тело похоронить по-божески, по-людски не сподобился?! — вызверился стражник. — Убил и бросил, волкам да воронью на растерзание! Денежки зато закопать под берёзой время нашлось! Признавайся, падаль, сколько денег было! И где вы, изверги, спрятали их! — Скажу, я всё скажу, — тать сверзился на колена и зачастил: — Два мешка было с монетами, две сумы кожаные, каждая примерно по пол-пуда! Гавран с того лишь по десять монет забрал для нас с Вепрем, да себе двадцать взял, а остальное велел закопать. Мол, оставим отлежаться до осени, пока страсти не улягуться, не ровён час — опознает кто или заподозрит неладное, а по осени вернёмся и выкопаем. Мол, до того часу уж подзабудется да уляжется всё, вот тогда по деньги и вратимся! Так что не сумлевайся, там они и лежат, как миленькие! Я покажу, отведу прямёхонько туда, место памятное, примерно в трех седьмицах пути отсюдова! Тать слегка воспрял духом. Ежели придётся мужикам брать его с собой как провожатого, есть надежда, что за три недели пути удастся улучить момент и улизнуть. Иначе надежды на спасение нет. Никто в этих отдаленных селениях не заморачивается, чтоб доставить пойманного злодея на княжий двор и дожидаться правого княжьего суда. Порешают всем миром, посудят, да и просто вздёрнут на ближайшем суку. — Ты, давай, не юли! Сказывай, как дело было. Как, где и с кем брата порешили, — сурово одёрнул детина. — Да не ври басни, а правду говори. А деньги, — зловеще усмехнулся, — мы и без тебя найдём. Вона, ежели чё, у коня спросим…

***

Непогода утихомирилась через два дня, но Ильяна с ведуньей задержались в Сосновцах почти на неделю. Кроме обычных недугов прибавилось немало простуженных сопливых детишек с кашлем и горячкой. Слишком уж резко и сильно похолодало, вот мамки, занятые каждодневной тяжёлой работой, и недоглядели. Как Ильяна поняла, ведунья не в первый раз уже останавливалась в этом селе и снискала добрую славу умелой знахарки с лёгкой рукой. Многие обращались за помощью не в первый раз. Недостатка в страждущих не было, причём люди приходили и с других посёлков. Нередко, вернувшись от очередного больного, заставали на крыльце пришедших издалека путников, ожидающих ведунью по несколько часов. Часть из них, получив лекарства и наставления, бережно увязывали свёрток в котомку и сразу уходили. Иные, что побогаче, останавливались на постоялом дворе на несколько дней, чтобы подлечиться как следует. Просто удивительно, как быстро здесь распространялись вести! Народ шёл не только к лекарке, но и затем, чтобы поглазеть на чудесного коня и на пойманного татя. Стражник вынужден был уехать, чтоб сопроводить купца до договоренного места, но затем намеревался вернуться, чтобы закончить дело. Тело брата следовало отыскать и предать земле по людскому обычаю. Да и пуд медных денег с какой стати татям оставлять? Ушлый владелец постоялого двора на вид с неохотой, но внутренне радуясь, согласился присмотреть несколько дней за конём и за закованным в вериги татем. Люд, прознав о чуде, намеренно делал крюк по дороге, чтоб своими глазами посмотреть и своими ушами послушать о событиях недавних дней. Кто-то и переночевать останется, а если нет, то хотя бы перекусить. Жена с дочерью и невесткой едва успевали поворачиваться: то ушицы наварить, то кулеша с зайчатиной, то медового сбитня с душистой земляникой. А то и блинков подать, со сметаной и той же лесной ягодой. Ротозеев хватало, и пришлых, и своих. За погляд на татя, заключённого под замок, хозяин брал копейку, но на жеребца, стоящего под отдельным навесом, посмотреть можно было задармо. Чем ротозеи и пользовались. Одни глазели с благоговением, иные сомневались и ворчали: — Не можно, чтобы конь человечьим голосом молвил! Животина, она животина и есть! Байки это всё. Пошто он сейчас молчит? Полдня уж тут сидим, ни словечка не вымолвил. Только и знает как овёс да сено жрать, да под ноги себе гадить. Ильяна на таких неверящих быстро нашла управу: — А какой есть довод, чтоб этому коню с тобой говорить? Чтоб праздное любопытство потешить? Давеча довод был что ни на есть важный: убивца и вора перед братом убиенного уличить. Ибо других свидетелей не было. Вот бог своей властью и дал коню на время голос человечий! Правда это, так всё и было. Обернулась к коню: — Коник добрый, ежели я правду говорю, стукни три раза правым копытом! И, под потрясённый вздох и перешёптывание зевак, конь запрял ушами и впрямь ударил три раза копытом по земле. — Чистая правда, подтверждаю и я, как самолично видевший и слышавший, — отозвался трактирщик, случайно проходивший мимо. — Всё верно толкует девица. Как говорится, устами младенца… И вскоре предложил ведунье с Ильяной пожить ещё несколько дней у него на постоялом дворе без оплаты.