Амулет сарматского шамана

Ильяна не переставала дивиться тому, сколько знала наставница. Как она умудряется помнить все эти болезни? Как она отличает одну хворь от другой, казалось бы подобной? Долго же ей, самонадеянной девчонке, ещё предстоит учиться! Вот, скажем, тот купец, что в соседней светёлке расположился, Данило Гораздыч. Ильяна сразу поняла, что наставницу он встречает не впервой. Увидев, искренне потешился, назвал золотком и голубушкой. И она его на первый погляд спознала, сразу ословила по имени-отчеству и, усмехнувшись, предположила: — Ну что, Данило Гораздыч, никак опять желчь у вас разленилась, никак отойти не желает и в нутре застаивается? — Угадала, голубушка! Разленилась, ох разленилась… совсем уже измучился. И мутит, и крутит, и жжёт, и в подреберье болит. То прогонит брюхо, то запрёт. То отрыжка, то, прости господи, ветры. Во рту горечь постоянно. И еда не в радость, видишь ведь, как отощал опять. Рад бы покушал, да нутро не принимает. — То-то и беда, что любите вы вкусно покушать, — с укором покачала головой ведунья. — Сальце копчёное, сомятинку жирную, до золотой корочки жареную, блины с маслицем да сметанкою, и чтоб в сметанке непременно ложка стояла, так ведь? Знаете притом, что жирное, солёное и копченое кушать вам не следует! Я вас подлечу, однако ж ненадолго лечения хватит, коли нарушать указания мои будете. — Так ведь, золотко моё, хочется вкусно покушать хотя бы изредка! Знаешь же, мудрая ты женщина, что в моём стариковском веку много радостей жизнь уже не даёт. Вкусно откушать, немножко хмельного отпить да сладко поспать, а когда ничего не болит — уж то и за полное счастье. Вот и не получается порой воздержаться от запретной снеди, уж прости грешника! Каждый раз каюсь и бегу с повинной головой: мол, спасай неразумного! Едва дождался вести, что ты вернулась, так сразу коня велел запрячь, и уж только пыль столбом над дорогой вилась. — А что если я насовсем уеду и не вернусь более? — Не страши, голубушка, не пугай старика так! В минулом году я тебя не нашёл, обращался к нашему посадскому знахарю, и к тем, что в городище, да толку мало. Многие лета маюсь, столько знахарей повидал, а лучше тебя никого не встречал! Уж помоги, уважь старика. Знаешь ведь, что с оплатой не обижу! Ведунья вздохнула с притворной строгостью и послала Ильяну готовить настой: — Пойди, доча, выбери из сумы травы желчегонные да поставь варить сбор. Одуванчика корни, полынок, бессмертника песчаного цветки, немножко пижмы брось и горечавки. Да ты ведь сама знаешь. А я, покуда зелье варится да настаивается, Данилу-свет Гораздовича врачевать начну, быстро-то оно не пойдёт… Когда наставница позднее рассказала да пояснила, как лекарь должон больного обследовать — так вроде бы всё понятно и не сложно. Человек, судя по облачению, не бедный. Рубаха добротная, даже богатая: лён в тёмно-красный цвет выкрашен, дома так не покрасишь; края рубахи, горловина и рукав искусной тканой тесьмой украшены. А коли человек не бедный, но при этом вельми худой, даже измождённый — не от голода, стало быть, исхудал. И не от старости, ибо не настолько дряхл ещё годами. Выходит, или обет держит, или болен. Судя по пергаментной, с заметным желтоватым оттенком коже — болен, и скорее всего — беда его от печени или желчника происходит. Раз, по его словам часто дурнота мучит, горечь во рту, сонливость и слабость, несварение чрев случается частенько — значит, так оно и есть. И другие способы существуют, чтобы заключение это подтвердить, но тут уж больного надо без одёжки осмотреть и ощупать, а ещё его горшок ночной изучить. И как лечить, тоже всё подробно Ильяне расповедала: спервоначалу необходимо, чтобы больной все члены как можно более увольнил, тело и душу расслабил. Чтобы ложе было удобным, покрывало достаточно тёплым; тесную одёжу, особливо пояс, непременно надобно снять. Покой — первое дело! Ежели у больного средств достаточно, дать ему сперва выпить четверть склянки настоя папавера, сиречь маковиц сушёных, что сразу снимет боль и одурманит. И только опосля расслабления следует болявое место начать легонько разминать и нагревать горячим песком или, ещё лучше — солью. Но не до ожога, а лишь чтоб приятное тепло чувствовалось. И вот только опосля этого следует давать болящему желчегонный отвар, повторяя сие каждое утро и каждый вечер. И ещё, окромя всего того, не менее четырёх раз за день следует страждущему выпивать кружку настоя трав от запала, от воспаления. Мята, липов цвет, березовые почки, зверобой и тысячелистник, ежели есть девясил — очень хорошо придать и девясил. На третий-четвертый день желчь должна отойти. Бывает, что и прямо с желчным песком выходит! И только после этого следует перестать давать папавер и греть больное место. И уже не нужно непременно лежать в постели. Но травы желчегонные и те, что против воспаления, всё равно нужно продолжать пить не менее чем две недели! А не так, как бывает, что едва страдальца боль и тошнота отпустит, как он горькое лекарство пить больше не желает, зато норовит от пуза наесться масляных блинов с жирной копчёной севрюгой. Казалось бы, всё поняла и запомнила, но вот вчера пришёл к наставнице другой больной. Тоже муж в летах, и жалобы, на первый взгляд, те же: тошнота, слабость, боль в подреберье, тот же пергаментно-желтоватый цвет кожи, такое же исхудание до выпирающих мослов. Только вот наставница лечить его отказалась, что на памяти Ильяны случалось считанные разы. Тщательно расспросила его, осмотрела и прощупала живот, подпазушье и шею, а затем приговорила ему учтиво, с сочувствием и уважением: — Ничем я не смогу помочь тебе, отче. Не обессудь, и не гневайся, но болезнь твоя такова, что все лекарства и знания мои против неё бессильны. Сидит она у тебя в печени как злобная мерзкая тварь, и грызёт изнутри, и разрастается всё больше и больше. И по всему телу тварёнышей своих успела рассеять уже. А потому нечестно было бы с моей стороны обещать тебе излечение и плату брать за лекарства, которые тебе не помогут. Единственный совет, который я могу тебе дать — возвращайся домой, примирись с богом и с семьёй своей, заверши дела земные и передай их сыновьям своим. Не так много времени тебе остаётся, а потому — поторопись… — У купца нашего, у Данилы Гораздовича, болезнь хоть и затяжная, неприятная, но для жизни не особенно опасная, — позднее пояснила наставница. — Сам себе её многие лета назад нажил, сам же своему выздоровлению препятствует, вкушая то, чего должон бы избегать. Да и так проскрипит ещё долго. А у сего мужа хворь совсем иная, хоть и тоже изначально печенью запричинённая. Хворь известная исстари, ещё древними греками и латинянами описанная и поименованная ими «канцер», сиречь — рак. Ибо вырастает у больного в теле опухлина, похожая на рака, поедающего тело изнутри, который притом, поедая тело, сам растёт и образует новые опухоли. Не заметила, что муж был худ, кожа да кости, а брюхо имел вздутое непомерно телу? Когда бы ты прощупывала его живот, то под руками чувствовала бы не мягкие податливые чрева и гладкий поверх печёнки, а твердые бугристые сгустки и комки повсюду. И узлины под челюстью и под пазухой уже набухли как сливы, и губы синюшные, а дёсна-то уже совсем белые, бескровные. А ведь, в отличие от купца, муж сей твердит, что ещё три месяца назад был здоров. Означает это, что дни его сочтены. А лечения от этой лихоманки никто не знает.

***

И опять права была наставница, когда говорила, что умение видеть и ощущать страждущего не менее важно, чем умение его выслушать. Причём и выслушать — это действительно уметь надо. Мало кто может связно и толково описать признаки своей болезни, рассказать, что именно он чувствует. Давеча пришёл мужичок и заявляет: «башка у меня трещит!» И понимай как хочешь. Болит? Или просто в ушах шумит? А ежели болит, то как болит: тупой ли постоянной болью, или же выстреливает острой болестью, как будто кто гвозди в голову заколачивает. А ещё та заполошная тётка в цветастом сарафане, которая жаловалась, что при любой работе внаклонку или попытке поднять тяжесть сердце у ней «так и тюлюпается, так и тюлюпается»! Пойди, догадайся, как оно у неё тюлюпается. И как понимать все эти «крутит» и «мутит», «загибает» и «перекукоживает»? Совсем непросто это — терпеливо выслушать человека и правильные вопросы ему задать, чтоб выяснить, что же его на самом деле мучает. А то ещё не самый плохой случай. Как быть с теми, кто так уж плох, что и говорить не в силах, лежит в беспамятстве? Или кто от природы нем? Или ежели это дитя малое, неразумное, что ещё говорить не научилось? На мамку-то не всегда можно положиться, сколько среди деревенских жёнок таких, что ничего толком рассказать не могут. Только и скажет «от вчерась ревёт, чуток перестанет — и снова ревёт да ревёт!» Вот тут-то и надобно умение видеть на человеке признаки хвори. Бледен ли он, или наоборот, нездоровый румянец, излишняя краснота в лице играет? Нет ли желтизны на коже его и на белках глаз? Иссушено его тело незвычайно, или напротив, переполнено водой? Нет ли синюшности на губах, одышки? Не слышно ли хрипов при дыхании? Наличествует ли горячка? А может, испарина, напротив, свидетельствует о том, что у больного члены холодеют? Сухость во рту, или наоборот, человек едва успевает слюну сглатывать? Нет ли где припухлостей, сыпи нездоровой, язвочек или зуда? Признаков болезни огромное множество, и сочетаться они могут самыми различными способами, каждый раз складываясь в иную картину. Ильяне эти признаки напоминали цветные камешки и стеклышки, из которых в доме Константиноса складывались мозаичные орнаменты. Перетасуешь по-другому те же самые кусочки — и получается совсем иной рисунок. Самое трудное при этом — сложить рисунок правильно, а то, бывает, перебираешь эти кусочки, перекладываешь и так, и сяк — а картинку не видишь, не складывается, и всё тут! Тогда выступает вперёд искусство чувствовать болящего. Те самые серебряные нити, которые не только дают возможность видеть чужими глазами, но и ощущать то, что ощущает человек, пришедший к знахарке за помощью. Местные бабы не могли надивиться и нарадоваться тому, как её наставница умеет успокоить и утешить малых ребятишек. Принесут на осмотр уплаканное до изнеможения дитя, что уже от крика посинело и в корчах извивается, а ведунья его только на руки возьмёт — глядь, за краткий миг уже и утишилось, перестало кричать и вырываться из рук. Те, что чуть постарше, не дичатся, не кочевряжатся, безропотно дадут себя осмотреть и ощупать, горькую микстуру выпьют, не хныча и не отплёвываясь, как бывало у иных знахарок. Мамочки не могли наставницей нахвалиться, а Ильяна-то знала, чем такая кротость и послушание чад неразумных вызвано. И чем это им с наставницей отольётся. Не следовало бы этой своей способностью злоупотреблять, ибо нет ничего приятного в том, чтоб все болести света на своей коже и своим нутром ощущать. А потому и старалась Ильянка запомнить как можно больше из объяснений ведуньи. И не пренебрегать такой, не особо приятной стороной знахарства, которая заключается в исследовании выделений больного человеческого тела. Разумеется, как любая деревенская девчонка, она с детства была приучена и сопли малышне подтереть, и пелёнки выменить-постирать, и хлев загаженный почистить. Или, скажем, свиные потроха от крови и дерьма освободить и на речке промыть, дабы могли на приготовление нехитрых деревенских яств использоваться. Поэтому брезгливой не была. Однако ранее ей бы не пришло в голову собирать в миску мокроту или мочу больного человека не для того, чтобы с отвращением выплеснуть, а чтобы внимательнейшим образом изучать: нет ли там примеси гноя, крови, естественен ли цвет и эта, как её, консистенция. Слово-то какое мудрёное! Так что очень ошибаются те, кто считает работу травницы-лечительницы чистой и благостной. Мол, ходи по лесу, собирай себе былинки, листочки да цветочки, суши их и раздавай страждущим — сплошное благолепие. На деле же работа частенько им предстоит тяжёлая и грязная, такую не каждый выдержит. Одна опасность перенять хворь с больного человека на себя чего стоит! Но зато и живут они с наставницей не бедно. Тот же купец Данила на самом деле не обманул. Заплатил щедро, серебром, как и обещал. Желчь у него отошла к концу третьего дня врачевания, на следующий день ему заметно полегчало, а на пятый день утром зашёл он к ним в светелку заплатить и попрощаться. Как обычно, балагурил по поводу женитьбы (дескать, ежели бы не был женат на своей старой, непременно бы попросил руки ведуньи), благодарил и звал в гости. Выслушал наставления, взял сверток с приготовленным про запас желчным сбором, троекратно расцеловал знахарку: на чело и в обе щеки (благо, не видит никто) и уехал. Ах, да, ещё вельмо похвалил Ильяну на прощанье! Сказал: — Дочерь-то твоя, голубушка, как вижу — справной помощницей растёт. Умница, понятливая, и руки ловкие. И собой пригожа: глазастая, лицо гладкое и чистое, волос светел и как шёлк гладок, стан тонкий и гибкий. Настоящей красавицей будет. Ты смотри, береги её, пока какой-нибудь женишок не умыкнул. А я через годок к тебе сватов зашлю: младшего сына моего подходит пора женить. Непонятно было, всерьёз купец говорит или опять балагурит. Ильяна зарделась как маков цвет, в душе надеясь, что их с наставницей тут через год не будет. Не злой он человек, приветливый и щедрый, да только не по его сыну девичье сердечко тоскует. Потом Данила Гораздыч уехал, а ещё день спустя засобирались домой и они с наставницей.