Амулет сарматского шамана

Из Сосновцев они уезжали в настоящее зрелое лето. Налетевшего несколько дней назад ненастья как будто и не существовало, как будто студёный сиверко им только приснился. В околии села уже вовсю шёл сенокос, и на многие вёрсты вокруг ветер разносил аромат свежего сена. Но когда они отъехали от посёлка вёрст на десять, видели вокруг лишь нетронутые поляны, заросшие богатым разнотравьем. И далее, увал за увалом, поворот за поворотом — нигде ни малейшего признака жилья. Только лес, кое-где прорезанный ручьями, пологие пригорки, заросшие мелкой суборью из березняка, осинника, ольшины и ракитника. Или луговины с травой по пояс. Среди метёлок ежи и щучки, среди султанчиков тимофеевки и щетинящегося мятлика издалека светили ромашки — как маленькие солнца. Топорщились мясистые красноватые головки клевера, жёлтые букетики луговой чины, синеватые брызги колокольчиков. Глаза и сердце радуются, глядя на буйное цветение, и, по старой памяти, жалелось Ильяне что такое богатство пропадает зря. Коровку бы сюда! На одном таком увале они обнаружили первую созревшую малину и решили остановиться отдохнуть и перекусить. Не то, чтобы очень устали, менее полудня пробыв в пути. Но невыразимо хорош был вид со склона. Залитый солнцем край, прозрачное голубое небо с лёгкими клочьями облаков, духовитый ковёр луговых былин, зелень соснового бора и шёпот березняка, лежащего далее по дороге. Хотя, какая там дорога? Так, тропа, и та — малохоженная. Они набрали в коробок первую малину, крупную и прогретую солнцем, вынули из сумы взятые в дорогу масляные оладьи и совсем ещё свежую сметану, пустили коней пастись, а сами расположились в тени раскидистой берёзы. Даже описать нельзя, до чего же любо сидеть вот так в прохладе, никуда не торопясь, вкушая лакомую еду, разглядывая разноцветный луг ниже по склону, подставляя лицо теплому ветру. Ильяна снова задумалась и в который раз пожалела, что не в её силах повелевать временем. Иначе остановила бы этот миг и продлила до бесконечности. Ну пусть не до бесконечности, но очень надолго! Ведунья, подложив под голову суму, задремала под шёпот листвы, а Ильяне спать не хотелось совсем. Поднялась и прошлась по разнотравью, собирая ромашки. Местами их было так много, что издали казалось, будто склон засыпало снегом. Выбирала самые крупные, красивые, в полном расцвете, не тронутые увяданием или жуками. Набралось их вскоре за целый снопик. Вернулась под берёзу, где спала наставница, и сплела два венка. Один примерила, потом, спохватившись, распустила косу, ладно учесала волосы и снова примерила венок, внимательно разглядывая себя в малое, с ладошку, зеркальце. Как там давеча купец баял? Мол, глазастая, лицо гладкое и чистое, волос светел и, как шёлк, гладок. И про стан ещё что-то говорил. В полный рост, конечно же, она себя не видела, но с удовольствием убедилась, что о лице купец всё верно говорил. Глаза большие, серо-голубые, как вода в лесном озерке. И лицо у ней в самом деле гладкое, нет на нём ни оспин, ни прыщей. Ну… можно сказать, что нет. Так, пара маленьких прыщиков. И цветом лица хороша, оно не болезненно бледное, но и не обгорелое до красноты, как у всех деревенских девчонок, а того цвета, про какой говорят «кровь с молоком». Волосы цвета белёного льна, и вправду гладкие, шёлком рассыпаются по плечам. Зарделась от удовольствия, всматриваясь в отражение. И так, без зеркала, окинула себя взглядом, жалея, что не может глянуть со стороны. На стройный гибкий стан. На резвые крепкие ножки. Красавицей будет, говорил купец. Воистину будет! Довольная, крутанулась, так, чтоб подол сарафана ветром разметало, прошлась лебедушкой по утоптанной траве вокол спящей наставницы. Представила себя, как выглядит она в ромашковом венке с распущеными косами, глаза блестят, щёки разрумянились, ноги ступают плавно, спинка ровная… Будет, будет она красавицей, прав купец. Но не для его сынка такой цветочек вырос, не купеческому сынку его сорвать дадено! И, не в силах сдерживать переполняющую радость бытия, снова закружилась быстро-быстро, чтоб волосы золотистой волной летели по ветру и подол старенького сарафана снова взметнулся над травой. — Вижу, пора снова расшивать сарафан-то, — голос наставницы застал девочку врасплох. — Лытки спод подола на пять вершков торчат, и в груди стал тесен. Ничего, новый клин вставим, тесьму по краю пустим и до зимы поносишь ещё. А там уж новое платье сошьём. Ильяна смущенно понурила голову. Вот же, глупостями занималась и не заметила, что Зорица уже не спит, привстала и смотрит на неё! Сейчас засмеётся или скажет с укором, что не пристало такой большой девице так себя вести. Но наставница не засмеялась и укорять не стала. А просто смотрела на Ильянку со странным выражением глаз и едва заметной тенью улыбки. Но не издевки, а… гордости? Так, как раньше иногда на неё смотрела мама, когда была ею довольна. С гордостью и любовью. Счастье теплой волной поднялось к сердцу. Ильяна подхватила второй венок из ромашек, подскочила к наставнице и бережно надела эту ромашковую корону на её тёмные волосы, среди которых начали появляться отдельные серебряные ниточки. И обняла её крепко-крепко, когда-то чужую женщину, ставшую постепенно её новой матерью. Мамой. Так бы и остались там навечно, на цветущем, солнцем согретом склоне, среди этой красы, да только пора домой. Да и предстоящая дорога по красе своей ничуть не хуже. Сосняки сменяет то смешанный лесок, то тропа вьётся вдоль берега лесной речки с прозрачной водой. С крутого берега видно, как в бочажках стоит крупная рыба, словно поленья затопленные на дне лежат. А на перекатах блестят серебряными боками краснопёрки, уклейки и прочая рыбья мелочь. На краю леса нашлись первые подберёзовики и подосиновики, благо недавнее ненастье хорошенько промочило лесную подстилку, а победившее его летнее солнце прогрело землю до глубины. Душа поёт, глядя на щедрость земли. Да и поездка удалась на редкость хорошо в этот раз! В сумах перемётных везут домой не только серебро и медь, но и несколько мерок разных круп, круг свежего коровьего масла, увесистый шматок копченого сала и короб с двумя дюжинами яиц. А ещё связку вяленой рыбы и две лисьи шкуры. Не считая разной снеди, взятой в дорогу, и мелочей разных. А самое главное — немало народу подлечили, старых и младых. И никто в этот раз в их присутствии не помер. Если не считать того пожилого дядьки, которого ведунья лечить отказалась и послала домой доживать сколько дадено. Жаль его, конечно, только представить себе — и то страшно: что, если ей самой кто-то скажет, мол, жить тебе осталось три месяца, три дня и три ночи, готовься к смерти! Да только жизнь уж такова, люди умирают постоянно. Если терзаться за каждым незнакомым человеком, так и сердце целиком истерзать недолго. Поэтому надо мысли о неприятном гнать из головы и радоваться жизни, пока есть повод для радости. А уж повод для горести, как сказала наставница, жизнь вскорости подбросит. Не всегда, мол, так замечательно поездки кончаются, не всегда люди с дарами и ласковыми словами лекарей провожают. И напомнила: «Как думаешь, почему я в иную деревню не под своей личиной въезжаю? А потому, что однажды меня отсюда кольями и дубъём гнать порывались. За то лишь, что старосту ихнего спасти не смогла.» Не прошло и недели, как ей снова пришлось убедиться: против смерти даже самая лучшая травница может оказаться бессильна.

***

Первая смерть поджидала их в отдалённой безымянной заимке поблизь речушки Гремянки. Они там не собирались останавливаться, и даже туда заходить. Просто, проходя через брод, встретили на берегу косарей из осады. Бабы ворошили покошенное накануне сено, окликнули их с ведуньей, и потом они, обменявшись новостями, продолжили свой путь. Но приблизительно час спустя их нагнал всадник. Раскрасневшийся юнец на взмыленной кобыле без седла. — Это вы будете лекарки? — паренёк запыхался, как будто сам бежал вдогонку, а не на конской спине нёсся. — У нас там, в осаде, двое детишек отравилось, с одним уже совсем беда. Как мамка услышала, что две лекарки мимо ехали, так велела мне скакать за вами лётом, и чтоб слёзно просил приехать и братишку вылечить. И сестра тоже отравилась, но братишка уж вельмо плох! Пришлось разворачивать коней и возвращаться, благо ехали не торопясь и не успели уйти далеко от брода. Ведунья попыталась было расспросить парня, да только ничего он толком не знал, сказал лишь, что малые наелись каких-то ягод в лесу. Дело, увы, знакомое. У мамки семеро по лавкам, а ей и по дому управиться надоть, и скотину, птицу обиходить, и сенокос в разгаре. Дети кто постарше — работают со взрослыми наравне, а малые сами себе предоставлены, без присмотру и впроголодь мотаются. Куда идут, как не в лес? По ягодки… Время такое, когда прошлогодний урожай-то поели уже, новый ещё не скоро — только лес в помощь. А в лесу земляника уже отошла, а малина едва-едва подходит. С голодухи или из любопытства любую дрянь в рот тащат. Вот и собирает смертушка дань ежегодную с деревенских детишек. Дети и в самом деле были плохи. Мальчишка, на вид лет трёх или четырёх от роду, уже лежал в беспамятстве, синюшно-бледный, дышал редко и мелко, на губах его засохла грязно-розовая пена. — Рвало его? И девочку? — коротко спросила ведунья. — Малого рвало, — испуганно подтвердила мать, худенькая измотанная женщина, загорелая докрасна, с облупленным от загара носом. — А дочку не рвало, только тошнит. — Покажи мне вывратки, — потребовала травница, и обе они бегом выскочили во двор, куда мать выбросила извергнутое. Так и есть, разжёванные блестящие иссиня-черные ягоды вороньего глаза! И сколько! Целая горсть! Ну как можно было их столько съесть?! На чернику и правда очень похожие, но ведь невкусные они и смердят непотребно. Ах, беда, беда! Вернулась в избу, резко, как кнутом хлестнула, велела причитающей бабе сей же час воды теплой приготовить корчаг, развела в той воде щепоть горькой соли и горсть сухой глины размешала. Потом приказала этой мутной водой поить дочь, пока обратно выливаться не начнёт. А сама попыталась вливать эту взвесь в рот малыша, глоток за глотком, тщетно надеясь помочь. Поздно уже, поздно! И, глядя на белоголовую, тихо плачущую девочку, такую же худенькую и безвольно обмякшую, какой когда-то давно нашла Ильяну, сказала: — Пей, пей милая, через не могу пей, пей, пока не выйдет из тебя весь яд с этой водой! И к матери обратилась: — Вливай воду, хоть бы и насильно, ибо тут плачем не поможешь. Молись всем богам, дочку мы ещё вовремя подхватили, удержим, а вот сына твоего уже смерть крылами осенила. Уже душой он на другом берегу, и только чудо, богами уделённое, может помочь. Однако чуда не случилось. К утру похолодевшее тельце завернули в суровую холстину. Но девочка, хоть и всё ещё болезненно бледная, спала на лежанке исцеляющим сном, дышала уже ровно, и лежала свободно раскинувшись, а не свиваясь от корчей в тугой комочек. Мать, тихо истекая слезами, пыталась предложить ведунье курицу, как плату за лечение дочери, но та отказалась. И так немного несушек у них, пусть оставит себе да получше накормит больное дитя. А они с Ильяной не обеднеют. С тем и откланялись, как только рассвело. Вторая смерть поджидала в деревушке Тихие Ключи, всего в дне конного пути до сторожки. Остановились, как водится, у местного ключа воды напиться, коней напоить и выспросить у местных баб, что с коромыслами там стоят да сплетничают — нет ли хворых в селе? Не потребно ли кому скотину полечить или трав целебных прикупить. Оказалось, больные есть. У одного мужика нарыв пришлось вскрыть, извлечь маленький кусок щепки, который засел глубоко в сильно распухшей ладони. У жёнки, что вчера, полоская при реке бельё, наступила на гадюку, разнесло всю ногу, и страшные кровоподтёки перешли аж на живот. Счастье ещё, что оказавшийся поблизости сосед сразу надрезал место укуса, выпустив отравленную кровь, да помог добраться до дома. Выглядело её тело жутко, но наставница знала: угрозы для жизни уже нет, и через пару недель всё помалу, но верно начнёт рассасываться. Особенно если помочь растиранием и мазью. Ну и, как обычно, ребятишки со своими детскими болячками. У одного сопли, у другого золотуха, у третьего чирьи, у четвертого черви в животе. Ничто не предвещало несчастья, когда к ведунье робко подступила девчушка в летах Ильяны и попросила зайти к дядьке Барсуку, у которого-де сын уж четвёртый день животом мается. Сам, мол, прийти не может, ибо уж вельми плох. Парень и в самом деле оказался плох. Очень плох. И маялся животом он уже не четвертый день, а почти седьмицу. Четвертый день как слёг. До этого ещё дня два перемогался, поскольку самый сенокос ведь, работы невпроворот! И так из-за ненастья несколько дней потеряно, вот и крутились все, и стар и млад, пока ясная тёплая погода держится. Терпел, сколько мог, хоть и жаловался на боль в правом подбрюшии, тошноту и слабость. Как-никак старший сын в семье, отцов наследник, не хотел подвести и не лучший пример младшим детям показать. Но потом лихоманка его всё-таки скрутила, боль и слабость становились всё сильнее, а потом к ним присоединилась и горячка. А сейчас бедолага лежал на боку, свернувшись в узел, и слабо стонал, почти не реагируя на происходящее около. Кое-как, с помощью растерянного отца и почерневшей от горя матери, ведунье удалось уложить его на спину, чтобы тщательно осмотреть. Беда, беда бедовая. Ильяна даже без пояснений наставницы это видела. Когда-то загорелое, а сейчас посеревшее лицо юноши покрыто нездоровой росой пота, глаза глубоко ввалились. Живот не сказать, чтоб уж очень вздут, но когда Зорица пыталась прощупать его, казался окаменевшим, так был напряжён. И справа, пониже подреберья, и везде. Это всё говорило о том, что парня не мучают обычные колики. И не заперло его. И не простое это расстройство чрев от плохой еды или грязной воды. Похоже, схватили его чёрные корчи. И это значит, что он обречён. Но как об этом сказать его родичам? Мать, взглянув на лицо ведуньи, поняла всё без слов. Осела на пол и завыла, глухо и страшно, без слёз, ибо выплакала их все за последние несколько дней. Отец молча стоял, вперив взгляд в глаза лекарки, словно ожидая приговора к смерти. Хотя, почему словно… оно ведь так и есть. Без всяких «словно». Беда в том, что часто люди не хотят понимать: она только озвучивает приговор, вынесенный судьбой. И это не она приговорила к смерти их близких. — У меня есть деньги, ведунья, — отец парня, прозванный Барсуком за хозяйственность и ухватистость, цеплялся за последнюю надежду. — И иное добро, жемчуг речной отложен на свадьбу сыну и меха куньи, сукно дорогое. На свадьбу собирал, чтоб празднество как у богатых людей было, чтоб выглядел жених, как боярский сын. На осень собирались свадьбу играть. Всё тебе отдам, только спаси сына! — Это чёрные корчи. Я не в силах вылечить вашего сына, — ведунья покачала головой. — Не знаю, молитесь вы Перуну или распятому богу, но только боги могут изменить его участь. Я могу только на время дать ему облегчение от страданий. Но вылечить не смогу, хоть бы и за все деньги мира…

***

Они уехали из посёлка сразу же, едва выйдя из избы с умирающим. Не остались переночевать, предпочтя выехать в ночь. Уезжали поспешно, как будто спасались бегством. Как убегают от врага воины разгромленного войска. Ильяне вспомнилась смерть, как её рисовали в книгах: закутанный в погребальный балахон скелет с косой в костлявых руках. И злобно-издевательский оскал черепа из-под капюшона: я снова выиграла, я снова победила, и вы бессильны передо мной! Торопили коней, спеша отъехать от Тихих Ключей как можно дальше до наступления темноты. Ещё же ночи стояли совсем короткие. Но и так в лесных сумерках, в выползающей из своего логова темноте Ильяне всё время виделись лохмотья чёрного балахона — как будто смерть не осталась в посёлке при постели обречённого парня, а украдкой следовала за ними. И она про себя молила и Перуна, и Ярилу, и чудного распятого бога: пусть это не будет так! Пусть смерть останется там, пусть не крадётся потаёмки за ними по чащобе! Но она, похоже, всё-таки последовала за ними, пробралась окольными путями и притаилась где-то вблизи их сторожки. Едва успели приехать, расседлать коняг и приняться за повседневные дела, прискакал на усталом коне мужик из деревеньки, затерянной в лесах к северу от сторожки. Беда внезапно приключилась с женой, какая-то стала вся не своя, припадки объявились. Как бы не падучая прицепилась, или, хуже того, бесы — стращали деревенские бабки, надоумив парня обратиться за помощью к ведьме, что за Гривой при Мокве живёт. Вот и примчался, напуганный и озабоченный. За жену переживает, ведь двое ребятишек совсем малых у них. Всё оказалось хуже некуда. Бог бы с ней, с падучей. Приступ падучей болезни выглядит страшновато, но и с такой хворью люди живут долго, и между приступами даже не чувствуют себя больными. Но женщина, лежащая в тёмном углу избы, не походила на охваченную падучей. Её не выгибало доской в сильнейших корчах, она на первый погляд даже и не казалась тяжко больной. Только глаза очень уж тревожны, да подергивает, перекашивает лицо лёгкая судорога время от времени. Сама и на вопросы ответила, немало смущаясь — мол, лежит тут как барыня какая, в горячую пору прохлаждается, хлопоты лишние создаёт мужу и свекрови. Начиналась лихоманка как обычная простуда, так и подумали вначале. Ведь такая холодина недавно стояла! Ну навалилась горячка, да ломит тело — эка невидаль! Поломает и само пройдёт, поди-ка не впервой. А оно не прошло. Подёргивать начало, то шею, то ноги сводит, то руки не поднимаются. Полежишь в покое да в тенёчке, и, кажись, отпускает. Но как только встанешь, да выйдешь на солнышко сено косить, так снова дёргает. И чем дальше, тем сильнее. Прямо сводит члены болью и хуже того — слабостью. Теперь вот и не отпускает уже полностью, даже ежели лежать и не двигаться. На душе неспокойно, а ещё вот и напиться стало невозможно. Только ковшик с водицей к устам поднесёшь, так скулы и сводит, так и сводит. И не сглотнуть никак. Ведунья слушала тихий робкий голос, а сама разглядывала руки молодицы, судорожно стискивающие край лоскутного покрывала. Руки, обычные для женщины-селянки, с детства привыкшие к тяжёлой работе, конечно же не будут белыми и гладкими. Но и многочисленные рубцы их покрывать не должны бы. Рубцы совсем свежие, едва-едва зажившие, по всему видать — раны были глубокими. От чего могут быть такие рубцы? От собачьих зубов? — От лисьих, — пояснила женщина. — Пошла я как-то в курятник с корзиной, яйца, значит, посбирать, да застигла там лисицу. Замахнулась, думала — испугается и убежит, да где там! Оскалилась, потом вдруг как кинется на меня! Я было пыталась корзинкой отбиться, только всё равно несколько раз цапнула. Потом, на счастье, Михей, муж мой, прибежал с вилами, да и прибил её. А потом мы её в выгребную яму выбросили. Какой от летней лисы прок, от облезлой? Была бы зима, хоть на шапку бы сгодилась… Она ещё что-то говорила, негромко и медленно, прерываясь на время, когда приходили спазмы, а ведунья уже её не слушала. Только смотрела на руки, покрытые белыми, только что зажившими рубцами. Маленькая русоволосая девочка жалась к матери, теребя покрывало, а та всё время отводила взгляд, блуждая где-то очами. И руки её, вместо того, чтоб прижать к себе дочку и переплести растрепавшиеся косички, всё так же сжимали грубую ткань, словно боясь отпустить. Руки, несколько недель назад искусанные взбесившейся лисицей. Бешенство. Беснота. Очередной приговор смерти. Добралась и сюда, значит, зубатая. В черном потрёпанном балахоне. С пустыми глазницами и с косой в костяных руках. И снова они сбежали, даже не пытаясь вступить с ней в бой. Дезертировали, как сказали бы много много веков позднее. Потому что не было от бесноты ни лечения, ни спасения. Ни лекарства, ни молитвы, ни малейшей надежды. Вот тогда-то Ильяна поняла, что есть в их доле самое страшное и тяжёлое. Когда-то, ещё совсем маленькой девчушкой, она больше всего боялась мертвецов. Покойники были такие чуждые, такие непонятные миру живых, а потому и настолько пугающими для ребёнка. Потом, одним летним днём, не столь и удалённым во времени, её страх перед мёртвыми людьми прошёл, и она решила: намного страшнее для неё не мёртвые люди, а умирающие. Тогда, когда сидела возле смертельно раненого кузнеца, видела, как его мучительно покидает жизнь, а она ничем не может ему помочь. А вот сейчас было ещё страшнее. Видеть перед собой чью-то жену и мать, ещё такую живую, но уже умершую. Видеть отчаяние и мольбу в глазах её близких, растерянность в глазах детей, ещё не понимающих, что матери у них уже нет. Пусть она ещё тут, перед ними, испуганно сжавшаяся под рядном на лежанке, но ведунья и Ильяна знают: на самом деле её уже нет, душа уже на другом берегу вечной реки! И через несколько дней тяжелых мук умрёт и её тело, а потом её зароют в землю, и не останется от неё ничего. Только дети-сироты и небольшой холмик на местном погосте, да деревянный крест на нём — если она верила в распятого бога. Всемогущего, милосердного и справедливого, если верить священникам. Только где же справедливость? Чем провинилась перед богом и миром эта молодая женщина? И её детишки, совсем ещё малята, оставшиеся без матери? Чем провинился парень из Тихих Ключей, у которого на этом свете остались безутешные родители и невеста? У Ильяны сердце замирало при думе о том, что она будет чувствовать, если вдруг умрёт Ставр, и она испуганно гнала эти думы прочь. А чем успел провиниться маленький мальчишка, отравившийся ягодами вороньего глаза? Тем, что его родители бедны и малыш был голоден? За какой грех тати убили младшего стражникова брата, по которому теперь убивается беременная жена? Или кого обидели умершая от родовой горячки несчастная безропотная Любава и её мёртворожденный сынок? Зато та паучиха, её свекровь, дожила до преклонного возраста, и её бестолковый сын, муж Любавы, тоже, поди, до старости доживёт! А её собственная семья?! Мама и отец честно трудились всю свою жизнь, любили её и сестру, заботились друг о друге, не ссорились с соседями… ещё совсем не были стары, жить бы им да жить! Как и сестре её с женихом. По справедливости — была им положена долгая жизнь, чтобы поставили свою избу, родили и воспитали ребятишек, чтобы позаботились о родителях в старости. Но они умерли лютой смертью, а их убийцы наверняка до сих пор топчут землю и сеют смерть где-нибудь в ином северном краю. Почему злыдни живут долго, не даром же говорится, что ядовитый корень крепко держится? И, между тем, так много хороших людей умирает молодыми. Какая же в этом справедливость?! Не выдержав далее ехать в гробовом молчании, Ильяна подхлестнула понурого коня, догнала ведунью и спросила: — а почему смерть забирает хороших людей в первую очередь?! — Когда-то я точно такой же вопрос задала деду Радовану, — задумчиво сказала ведунья. — Спросила: дедо, зашто добри люди умиру преборзо? А он на это: «Када си у сада, койи цвет перво уберешь?» И я сказала: «онай найлепший»… *