Ангелы-хранители

      Врачи работали над Сашкой, и сам Сашка работал над собой. Назойливая логопедша стала его хвалить. Сашка с удивлением слушал свой голос, причем слышал он его и правым ухом, и левым, ранее почти глухим. Чудеса! Но гораздо чудеснее были внешние изменения мальчика.       «Как будто меня в драке ножом по губе полоснули, и она зажила немного неровно, — думал он, разглядывая в зеркале своё отражение. — А так, пацан как пацан. Не хуже других».       Оттопыренная ноздря встала на место, кривых зубов во рту больше не было. Оказалось, что это были молочные зубы, их Сашке удалили, но предупредили, что когда вылезут постоянные, ему придется поносить брекеты. Мальчик только усмехнулся; если не улыбаться, эти самые брекеты никто не увидит, его десна теперь не торчит наружу, как было еще месяц назад. Еще, как по волшебству, прошел хронический насморк. Сашка даже сам не заметил, как нос стал сухим. Хотя привычка утирать его кулаком еще надолго сохранилась. С вредными привычками Сашка боролся: следил, чтобы одежда была опрятной, старался есть медленно, осваивал столовые приборы. Каждое утро расчесывал волосы, хотя сейчас они были коротко подстрижены, и, как их ни приглаживай, все равно торчали светлым ежиком.       Когда Костя приедет за ним, он будет совсем другим мальчиком. Саней. Он так и стал мысленно называть себя, стараясь привыкнуть. Он больше не попрошайка, не мелкий воришка. Саня будет учиться, потом начнет честно зарабатывать деньги и вернет Косте все, что он на него потратил, до последней копеечки. А еще купит ему какой-нибудь жутко дорогой и красивый подарок, что-нибудь… этакое!       Так все и случилось. Ну, не в смысле денег и дорогого подарка… Просто, когда Костя приехал, чтобы забрать Сашку, он его не узнал. На самом деле Кощей притворился, что не узнал (эти серые недетские глаза он бы никогда не забыл, они его и во сне преследовали).       — Саня, да тебя не узнать! — воскликнул Костя.       Мальчик счастливо улыбнулся.       За то время, пока Сашка был в клинике, Костя подыскал для него интернат. Оставалось только затеять всю эту галиматью с лишением матери родительских прав. Вот тут-то Костя и задумался. А что сам мальчик скажет на его инициативу? Вот сейчас он устроит жизнь Сани, а Саня-то его проклянет. Странно, что до сих пор не проклял, но зачем продолжать судьбу испытывать? Сначала нужно поговорить с ребенком, убедить его отказаться от прежней жизни.       Но даже увидев нового Сашку, не страшного и говорящего на понятном языке, Костя и мысли не допускал, чтобы предложить ему жить в своем доме. Их роман с Женей продолжался, даже приобрел нежно-доверительное направление. Женька жил по-прежнему отдельно, но после работы (нашел неплохое место в управлении архитектуры и градостроительства) приезжал к Косте. Любовники ходили в клубы и рестораны, а потом долго, много занимались сексом. Никаких скандалов и приступов ревности не было. Женьку вдруг осенило, что Костя — это, в сущности, подарок судьбы, и лучшего любовника он себе вряд ли найдет. Кощей был милым, умным, нравился людям. У пары было много друзей и просто хороших знакомых еще с института, но если стервозный характер Жени всех отпугивал, то ради Кости друзья на многое закрывали глаза. Кощей был богат и не скупился на щедрые подарки. Немаловажным достоинством была его надежность и порядочность, и прямо-таки рыцарские понятия о долге. Женька был для него «прекрасной дамой», любовь к которой должна была угаснуть только вместе с жизнью.       А Костя… Костя только-только начал отходить от тех страшных обстоятельств, сведших его с Сашкой. Он продолжал считать себя убийцей, чувство вины никуда не делось, образ девочки и страшного Сашки преследовал его во снах. Ему было очень важно знать, что любимый человек его убийцей не считает. Женька и не считал, постоянно наговаривая Косте, какой он хороший и добрый, какой молодец, что заботится о бедном ребенке.       — Кощеюшка, если б Саша ненавидел тебя, он бы сбежал при первой возможности. Или вообще ножом тебя пырнул, — говорил Женька. — Он тебя простил, просто не считает нужным это обсуждать.       Но самому Косте очень хотелось поговорить с Саней по душам. Разговор рвался с языка, когда он вез его в Москву, когда навещал в перерыве между операциями, сейчас, когда он вез Саню в родной город. Но все время что-то останавливало его.       И вот он смотрит на Сашку… такого непривычного, нового… и видит, что он счастлив. Мальчик перехватывает его взгляды и улыбается в ответ. «Странный он, — думает Костя, — словно не помнит, как я виноват перед ним». И у Кости язык к нёбу прирастает, а Саньке, наоборот, хочется поболтать, неважно о чем, ему просто приятно, что Костя теперь понимает его.       — А я там, в больнице, с учителями занимался. Костя, ты знаешь (шипящие звуки ему не очень даются, зато гнусавости больше нет), я ведь только два класса закончил. В третий пошел, но тут Валька уже подросла, ходить начала, за ней глаз да глаз был нужен. Но я много знаю, и почерк (пощерк) у меня хороший. Учительница в больнице меня хвалила, но сказала, что в четвертый класс меня возьмут, если только я все лето буду заниматься. Костя, я буду очень-очень стараться, чтобы меня взяли.       Саня строил планы на новую жизнь. О матери не было сказано ни слова, словно он давно был сиротой. «Не вернусь к ней, никогда, — думал Сашка, — хватит с меня тянуть на выпивку себе и своим дружкам. Пусть живет, как знает, а я буду жить с Костей, и очень хорошо буду жить». Эту новую жизнь Сашка представлял в деталях: Костя много работает, значит, Сашке надо научиться готовить и наводить в доме порядок. Он всему научится, не вопрос. И в школе будет очень стараться, а еще каким-нибудь спортом займется. Короче, у Кости не будет с ним проблем, их совместная жизнь будет просто замечательной!       Так думал ребенок, хотя и с глазами взрослого человека, но все же ребенок. Он весь светился счастьем, льнул к Косте, и Костя не знал, как приступить к столь серьезному разговору.       Кощей привез Сашку к себе, разместил в той же комнате. На ужин к ним пожаловал Женька с большой коробкой конфет для мальчика.       — О, Сашенька, тебя и не узнать, — повторил он Костины слова, но таким сладким, приторным голосом, что Сашке стало противно. Женька ему по-прежнему не нравился, мальчик подобрал ему презрительное определение: «гомосек». И как только его Костя с таким знается?! Брючки в облипочку, розовая рубашечка, на голове бабский хвост. И лицо гладенькое и смазливое, как у девушки. Нет, правда, гомосек, по всем приметам. Неужели Костя не догадывается?       Сашка взял конфеты, поблагодарил, но весь вечер бросал на гостя косые взгляды.       — Я ему не нравлюсь, — шепнул Косте Женька, когда они уединились на кухне.       — Да что ты, мальчик просто дикий совсем, он на всех так смотрит, — ответил Кощей.       — Нет, Кощеюшка, он больше не дикий. Он прирученный. На тебя он смотрит влюбленными глазами, как щенок на хозяина.       — Жека, что ты выдумываешь?!       Женя схватил в ладони Кощеево лицо и зашептал, глядя в добрые карие глаза:       — Костик, избавься от мальчишки, и побыстрее! А то я очень, очень ревную.       — Дурак, — сказал Кощей, но тут его стали зацеловывать, горячо и быстро.       — Хочу вернуться к тебе, жить с тобой, любить тебя и ни на кого не оглядываться, — бормотал любовник, то целуя, то кусая его губы. — Завтра же поговори с ним!       — Хорошо, хорошо, — млея, ответил Костик.       Косте были непонятны и смешны Женькины предположения. Как может мальчик любить его? Саня может быть благодарен ему за новое лицо, за уютное временное пристанище. Но он никогда не простит ему смерть сестры.       Утром Костя собирался на работу, а Сашка заварил чай и сделал им горячих бутербродов.       — Вкусно, — похвалил Кощей, — где научился готовить?       — А что тут сложного? — Сашка улыбнулся. Улыбка у него была обаятельная, хотя лишь уголки губ приподнимались. — Костя, а ты придешь домой обедать? Я могу борщ сварить…       В Сашкиных вещах хранилась общая тетрадка, где он подробно, поэтапно записал нехитрые рецепты домашних блюд. Готовиться к новой семейной жизни ему помогла повариха из детского центра.       «Надо сказать ему об интернате… сказать об интернате», — думал Костя, но так и не собрался с духом. Он знал, что этот разговор неприятен для них обоих.       Затем Костя уехал на работу, Сашка остался один. На самом деле не один, конечно, а с Валькой. И это именно Валька заговорила с ним первая на неприятную тему.       — Костя хочет тебя отправить в интернат.       У Сашки похолодело в груди.       — Ты что, Валька! С чего ты взяла?       — Его этот Женя заставляет. Я слышала, о чем они на кухне разговаривали.       Сашка присел на краешек стула, руки его безвольно повисли.       — Гомосек проклятый, — прошептал он непослушными губами.       Валька обняла его за шею.       — Сашка, ты руки-то не опускай. Ты борись за Костю, слышишь?       Призрачная Валька, кстати, лишь выглядела как прежняя Валька. Но рассуждала, как взрослая, больше не картавила и иногда казалась Сашке умнее его самого. Вот сейчас он не мог понять, как можно за Костю бороться? Ведь если тот любит своего Женечку патлатого, а вовсе не Сашку, разве заставишь его переменить решение?       — А ты проси, умоляй, поплачь. Костя добрый. Я подскажу тебе нужные слова,— наставляла Валька. — Пойдём борщ варить, надо чтобы вкусно получилось.       Кощей вернулся домой только вечером. Хотел приехать в обед и поговорить с Сашкой. Не решился. Но дальше тянуть было нельзя. Надо было звонить Женьке с отчетом. Выходя из машины, входя в подъезд, поднимаясь в лифте, он все подбирал нужные слова. «Санечка, тебе надо учиться, много заниматься, а мне некогда с тобой заниматься, и у меня есть Женя… нет, не то! Саня, я буду навещать тебя в интернате… А почему, собственно, я решил, что он будет против? Что, если он будет рад больше никогда не видеть убийцу своей сестры?»       Зайдя в квартиру, Кощей ожидал, что Саня выйдет встречать его. Но Сашка даже не слышал, как хлопнула дверь. Он сидел перед телевизором и слушал криминальные новости. «Тело пятилетней девочки было обнаружено на городской свалке вчера вечером. Два дня назад ребенок был похищен из детского сада во время прогулки. Это уже третий случай похищения и убийства маленьких девочек за год. Все случаи произошли в Первомайском районе, свидетелей нет, ГУВД города не располагает сведениями о внешности маньяка. Мы обращаемся ко всем, кто располагает какой-либо информацией…»       Холодная ручка сжала руку Сашки. «Это он», — шепнула ему Валька.       — Саня, вот ты где, — лживо-бодрым голосом сказал Костя, входя в гостиную. И замер, глядя на посеревшее лицо Сашки, в его недетские, тревожные глаза.       — Что случилось?       — Костя, это он.       — Кто он?       — Маньяк, который Вальку убил. Он еще трех девочек убил.       Костя выронил из рук тубус с чертежами и встал на колени перед сидящим на диване Сашкой.       — Санечка, Санечка… ты успокойся. Ты, малыш, что-то путаешь. Это же я Валю… это из-за меня, — мямлил он, поглаживая Сашкину руку. Он не понял, что произошло, он толком и не знал этого странного мальчика и в глубине души побаивался его. Боялся, что рано или поздно Сашка проявит свою ненависть.       Мальчик удивленно посмотрел на Кощея. А потом сам схватил его руку и заговорил горячо, убедительно:       — Что ты, Костя! Причем тут ты? Валька от маньяка убегала, вот, про него только что по телевизору говорили, он там, в Первомайском районе, он еще убивал! Я думал, задержу его, а потом вижу — нет, не задержу. Вот я и кричал Вальке, чтоб убегала, а она и не видела, куда бежит, напугал он ее очень.       И тут Сашка расплакался. Костя сгреб мальчика в охапку и прижал к себе. Новая мысль постепенно формировалась в его мозгу.       — Сань, так я не виноват?       — Нет!       — Что ж ты… Что ж ты раньше не сказал? Санька, я такое пережил, я же себя ненавидел!       Мальчишка расплакался еще горше.       — Костя, прости, но я пытался все рассказать, меня не слушали, меня не понимали, — давясь рыданиями, говорил он.       Кощей сразу понял его, представил, каково было ребенку… И из его глаз потекли слезы, но то были слезы облегчения, невероятный груз спал с его плеч. Он избавился от своей вины, как от тяжелого сна, задышал свободнее, вмиг полюбив этого мальчишку, подарившего ему такую легкость.       — Санечка, ты не плачь, не надо больше. И не проси у меня прощения, глупый. Конечно, ты пытался. Так ты видел его, ты запомнил этого подонка?       — Очень хорошо запомнил.       — Давай, ты мне будешь его описывать, а я попробую нарисовать?       Сашка вытер кулаком глаза и нос.       — Давай… а ты умеешь рисовать? — подавив всхлип, удивленно спросил он.       Кощей рассмеялся сквозь слезы.       — Конечно, умею, я же художник!       Достав планшет, он взял карандаш наизготовку.       — Ну, вспоминай, какое у него лицо было: круглое, овальное, вытянутое, худое?       Сашка примостился рядом, наблюдая за легкими и четкими движениями карандаша. Он словно сжился с Костиной рукой, направлял ее своей мыслью.       — Лицо поуже, подбородок меньше… да, вот так. Глаза маленькие. Нет, поближе друг к другу… Брови широкие, но реденькие. А шея… шея короткая, он сутулился, вот так, — Санька вскочил и изобразил походку маньяка. И то, как он кривил рот, когда наступал на Саньку. — Да, так. А нос короче, нет, без горбинки. Ух ты, Костя, как ты здорово рисуешь!       Но скоро восторг мальчика угас. На него с планшета смотрело ненавистное лицо, точь-в-точь такое, каким оно запомнилось ему в день Валькиной смерти. Сама Валька стояла за Костиным плечом и молча кивала головкой.       — Так, Саня? Похож? — тихо спросил Костя.       — Похож, — глухо сказал Сашка.       Вдвоем они пошли в отделение милиции, где рисунок пошел по рукам, Сашку внимательно выслушали, задали множество вопросов. Ему дали посмотреть кучу фотографий. Но память у пацана была цепкая, он ни разу не сбился, не запутался, на фотографиях маньяка не было, единственное его верное изображение было сделано Костей.       — Вы нам очень помогли, — крепко жал Костину руку капитан. — Немедленно распечатаем и раздадим всем участковым. Думаю, результатов не придется долго ждать. А вы, пожалуйста, из города не уезжайте, оставайтесь на связи. Говорите, мальчик у вас живет?       Вот так и вышло, что разговор об интернате был отложен на неопределенный срок, к большому Женькиному недовольству.       — Влип ты с этим пацаном, Кощей, — не скрывая раздражения, сказал он. Зеленые глаза его потемнели, а губы сжались в полоску.       — Женечка, это ненадолго.       Женечка был не в настроении общаться. Развернулся, хлопнул дверью. Отключил телефон, гад, чтобы Кощей помучился, поволновался. Но Кощей вдруг и сам разозлился, перестал названивать, встреч не искал. Другие у него были заботы и волнения, у него и Сашки.       Результатов, как и обещал капитан милиции, не пришлось ждать долго. Через несколько дней был задержан подходящий под описание человек. Одинокий мужчина, разведенный, лаборант на текстильной фабрике. Не судимый, ни в чем подозрительном не замешан. Соседи сказали: мужчина тихий, порядочный, вежливый. Просто похож, один в один маньяк с Костиного рисунка.       В отделение привезли Сашку. В затемненной комнате подвели к стеклянной стене, за которой в ряд стояло несколько мужчин. Сашка взглянул и невольно отступил на шаг.       — Вот этот, первый справа.       — Ты уверен?       Маньяк стоял ровно, стараясь не сутулиться. На лице — маска безразличия, голову он держал прямо. Но глаза выдавали его. В них было беспокойство и зарождающееся отчаянье.       — Да. Я уверен, — сказал Сашка. Костик неслышно подошел и обнял его сзади за плечи. Мальчишка дрожал.       — Ваш свидетель обознался! — кричал потом задержанный. — И вообще, это подлог, я буду жаловаться!       Но затем провели медэкспертизу, обыск в его квартире. У следствия были образцы ДНК, и при обыске обнаружили не только плащ, в котором мужчина гнался за Валькой, но и некоторые предметы одежды убитых девочек, бережно припрятанные маньяком «на память».       — Я хочу написать чистосердечное признание, — заявил он через сутки.       Сашку и Костика засыпали благодарностями, но на суде их присутствие не требовалось, о них быстро забыли. В день суда они съездили на могилу Вальки, Костя сам туда часто ездил и Сашку таскал, считал, что так правильно, так надо.