Когда жизнь перестанет быть жизнью

      Сегодня пришел альфа, как я понял, он приставлен к нашей комнате конвоиром. Они сами называют это как-то иначе, но я все равно считаю его конвоиром. Так вот, пришел, говорит, мол, готовьтесь к уроку, трахнул кого-то и ушел. Мда.       Кормят здесь хорошо, как ни странно, правда, еще несколько раз в день биологически активную добавку дают. Чистый белок, говорят. И ржут, как мрази. Стоп. Они и есть мрази. Я хотел умереть, а не вот это вот все. Еще эта пробка в жопе… А вынимать нельзя, нужно, чтоб зад постоянно растянутым был, а то вдруг кто захочет присунуть. Лучше бы я умер…

***

      Пытался заговорить с соседями по несчастью, больше половины молча смотрели на меня безжизненными глазами, другие были немногословны, но от них я узнал, что учить нас будут технике всякого разного секса. На практике. Добровольно-принудительно, как говорится. Было бы смешно, если б не было так грустно.       Те, кто был здесь меньше полугода, хотя бы как-то шли на контакт. Я не навязчивый, но настойчивый. Если я также буду молчать, как и они, я свихнусь здесь. Мне нужно с кем-то разговаривать. Я не могу пережить все, что тут на меня наваливается, в себе. Не могу…

***

      До сих пор вижу лицо того омежки, как только закрою глаза. Поэтому я их стараюсь не закрывать. Уснуть я первое время не мог, еле отошел вообще. Сейчас понемногу сплю, чтобы не свалиться от усталости и недосыпа. Не хотел бы я оказаться на его месте…

***

      Опять пришел наш альфа-конвоир и приказал следовать за ним. Все поднялись и вышли из комнаты. Следуя по коридору, в этот раз мы свернули налево. Здесь дверей было даже больше, чем в том, где находилась наша обитель. Мы прошли их все и свернули к лестнице, спустились на этаж и оказались в просторном холле, дверей здесь было немного, но условия были почеловечнее тех, в которых мы находились.       Нас завели в ближайшую дверь, за которой скрывалась комната с небольшим количеством столов и стульев, как в обычном классе, вот только на каждом столе было прикреплено по два фаллоса среднего размера. С другого от двери конца было свободное пространство и стул.       Нас парами рассадили за столы и приказали ждать. Искусственный член перед лицом уюта не добавлял, пробка все еще мешалась, сложно было привыкнуть к ее размеру. Хотя, что греха таить, иногда она нажимала на какие-то точки внутри, и по телу разливалось теплое удовольствие, которое тут же сменялось стыдом и злостью на себя и свое тело, отзывающееся на такие сомнительные ласки.       Через некоторое время в комнату зашли двое: крепкий альфа с мерзкой ухмылкой на хищном лице, и чуть полноватый омега, на лице которого отражалось самое ледяное равнодушие, которое только можно представить. Таким же холодным тоном он заговорил. — Здравствуйте. Зовите меня учитель, если понадобится. Я научу вас делать минет. Перед вами учебно-практический материал. Все просто: я показываю, а вы повторяете, далее я смотрю и указываю недочеты. Учтите, это только азы, каждый альфа индивидуален и на эти основы вы в дальнейшем должны будете наложить особенности минета для каждого отдельного партнера. За хороший минет альфы всегда хвалят.       Я мельком огляделся, омеги с готовностью придвинулись к столам. Видимо неподчинение каралось всегда слишком жестоко, чтобы воротить нос. Я тоже придвинулся ближе и уставился на гордо торчащий со стола фаллос, потом перевел взгляд на объясняющего и показывающего учителя-омегу. Альфа, с которым он вошел и на котором показывал, сохранял все ту же усмешку, только теперь она была еще и довольной.       После теоретической части, по логике вещей, наступала практическая. Я смотрел на искусственную головку и понимал, что задержка может вылиться в самые неприятные последствия. Поэтому, помедлив еще долю секунды, я открыл рот и вобрал в себя сколько смог. Материал отдавал резиной, но сильно неприятных чувств не возникло, и я стал повторять то, что нам показывали. Медленно облизал весь ствол языком, смазывая слюной, пососал головку, и начал пробовать вобрать член глубже, вспоминая все слова опытного омеги о том, что нужно расслабить горло, что можно сделать как будто зеваешь. По началу рвотного рефлекса не избежать, если неудачно задеть небный язычок и надавить на корень языка, но постепенно становится легче. Я даже вошел во вкус и мне стало от этого не по себе. Я гонял искусственный хер по своей глотке и испытывал наслаждение? Да. В паху завязался теплый узел, член дернулся, а пробка уже не так сильно мешала, даже наоборот. Это мое состояние не осталось незамеченным. Оба присутствующих альфы уловили мое возбуждение и двинулись в мою сторону. — Ты смотри, а этой шлюшке нравится делать минет. Пососи и мне, сучка, да так, чтоб я кончил. — Вижу, вижу, а я пока оприходую шлюшкин зад.       И они разложили меня прямо на столе, снося резиновые члены и вводя сидящего рядом омегу в недоумение. Но тот быстро ретировался за другой стол. Я подумал, что, чем быстрее начну, тем быстрее все кончится. Лежа спиной на прохладной древесине, я сам вынул пробку, она с пошлым хлюпом вышла, оставив мой анус открытым, на что альфа облизнулся и, быстро освободив свой каменный стояк, вогнал его по самые яйца. Я застонал и запрокинул голову. Перед лицом уже покачивался член второго мужчины, я недолго думая схватил его рукой и стал облизывать. Альфа помогал мне, подаваясь тазом чуть вперед или отводя его немного назад. Когда ствол был смочен полностью, я пошире раскрыл рот, чтобы легче было принимать. Казалось, альфа только этого и ждал, потому что он тут же схватил меня за голову и начал вбиваться в глотку в одном ритме с членом, двигающимся в моем анусе. Не знаю, долго ли это длилось, но кислорода стало очень не хватать, потому что вдыхать мне удавалось через раз, легкие жгло, мужчины двигались с неистовой скоростью и, вогнав свои стволы как можно глубже, почти одновременно стали заливать в меня свое горячее. После, спокойно спрятали свои достоинства, один из них запихал пробку обратно, и оставили меня отходить, но кончить не позволили. — Этот хорошо выучил урок, мне понравилось.       Я так и остался корчиться на столе от невыплеснутого возбуждения. Член подергивался, желая разрядки, но мне запретили к нему прикасаться. Не знаю почему, наверное , от перевозбуждения, я потерял сознание.       Очнулся уже в комнате, кое-как устроенный на кровати. Видимо как бросили, так и оставили. Поза была неудобной, ноги затекли, пришлось сесть, чтоб они отошли.       Все сидели на своих кроватях молча, как всегда. Я смог нормально познакомиться только с двумя из своих соседей. Нам удалось найти общий язык, мы болтали тихонько, чтоб никому не мешать, тем самым отвлекая себя от неутешительных мыслей и такого же будущего в этих стенах. Они были разговорчивыми, потому что находились здесь недолго, чуть больше, чем я, Вину было шестнадцать, а Ронни — семнадцать лет.       Так прошла неделя в этом аду. Альфы часто приходили и, выволакивая из комнаты, трахали нас. Новеньким доставалось больше остальных.       Чаще всего мы с Ронни и Вином обсуждали прошлую жизнь. Разговаривать о нынешней не хотелось, уж слишком она была мрачной, но иногда и эти темы затрагивали. О будущем думать было страшно, не то что говорить. Так мы коротали свободное время, пока однажды не решились затронуть тему планов на будущее, мы хотели поделиться друг с другом тем, что было в наших головах до попадания в это место. Я хотел поступить в университет и сделать карьеру архитектора или стать востребованным художником. Ронни, высокий и кудрявый, хотел стать великим пианистом, воплотив не только свою мечту, но и мечту дедушки-омеги, который его и воспитывал после смерти родителей. А Вин, моего роста, золотистым волосам ниже лопаток которого я чуть-чуть завидовал, опустив глаза, тихонько признался, что грезил о небольшом уютном домике за городом со своим истинным альфой и двумя, а лучше тремя детишками, ведь сам он был сиротой.       И тут вдруг голос подал один из тех, кто молчал всегда и изредка бросал на нас холодный тусклый взгляд. — Когда-то я тоже хотел семью, дом, детей, но мечтам моим не было суждено стать реальностью. — послышалась горькая усмешка, а мы слушали, затаив дыхание, боясь перебить или обидеть говорившего даже вздохом. — Я здесь уже год и первая его часть была неплохой. Я терпеливо переносил все то, что переносите вы сейчас. Я надеялся, что отсюда есть выход, кроме рабства. Я не хотел быть вещью, я хотел быть человеком. И первые полгода у меня была призрачная надежда, которая постепенно материализовалась в прекрасного молодого альфу. Это была любовь с первого взгляда, к тому же мы были истинными, мы почувствовали это почти мгновенно. Как только наши взгляды встретились, нас обоих прошил разряд тока, в сердцах загорелась искра. Светлый лучик надежды в этом темном царстве разврата и извращений. Он приходил, делал вид, что тащит меня трахаться, отводил в тихое местечко и мы шепотом разговаривали, прижавшись друг к другу. Он обнимал меня и гладил плечи, говоря, что вытащит отсюда, что мы убежим от этих жестоких людей, от этого жестокого мира. Он всегда накидывал на меня свою рубашку, пока мы сидели, чтобы я не так стеснялся своей наготы. Так шли дни, пока у меня не началась течка. Естественно все альфы это почувствовали, меня выволокли и бросили в той большой комнате, где недавно убили омегу. Мой возлюбленный был вне себя от горя, злости и бессилия, но отдавать меня им не собирался. Пока я скрючивался на полу в спазмах течки, он, пока были силы, отгонял альф. Но куда он один против всех. Конечно, его там избили, меня нашпиговали членами и спермой под завязку и бросили обратно в комнату, потому что я потерял сознание. Когда я очнулся, меня притащили в подвал, и я увидел моего… — тут омега всхлипнул, глубоко вздохнул, отгоняя слезы и продолжил. — Моего альфу, непонятным образом связанного, с вывернутыми плечевыми суставами, подвешенного за руки к крюку на потолке. Его член был за основание перетянут леской, которая, проходя между ног, также крепилась к крюку. Он старался хоть немного подтянуться повыше, чтобы леска не так сильно врезалась в плоть, но руки слабели и опускали его ниже, леска впивалась глубже. Я хотел броситься к нему, но альфа, который меня к нему привел, крепко держал и не давал сдвинуться с места. Я мог только плакать. А мой любимый сквозь боль улыбался и говорил, что все будет хорошо. Вошел еще один мужчина и без разговоров воткнул нож ему в живот и провернул лезвие внутри, его глаза распахнулись, рот раскрылся в беззвучном крике, вместо которого раздался хрип, и хлынула кровь. Вначале из живота, откуда уже извлекли нож, а потом и изо рта, заливая лицо, шею и стекая ниже. Тело начало обмякать, не замечая боли вывернутых рук и впивающейся лески, пока не сорвалось совсем с характерным хрустом выходящих со своих мест суставов и треском рвущихся связок. А леска оставила глубокие порезы везде, где врезалась в кожу. Я видел, как она почти отрезала член и он висел на куске мяса. Все тело моего любимого истекало кровью у меня на глазах. Я рвался к нему и кричал, просил вызвать скорую, просил помочь ему, забрать мою жизнь, но они… Они…       И человек разрыдался, сначала тихо, потом громче, впадая в безудержную истерику. Мы не знали что предпринять, чтобы успокоить его. В это время, обычно безжизненные омеги, подбежали к рыдавшему, кто обнимал его, кто что-то говорил, потом начал напевать что-то спокойное, вроде колыбельную, а кто-то набрал воды, чтобы дать попить.       Мы втроем сидели в шоке и не могли пошевелиться. Такая новая информация о месте, где нам предстояло провести неизвестно сколько времени, подействовала на нас, как ушат ледяной воды. — Какие же здесь жестокие люди… — выдавил Вин через несколько минут, когда рассказчик уснул. — Жестокие, не то слово, — отозвался уже другой омега, сидящий ближе к нам. Его голос звучал тихо и поразительно громко в тишине маленькой комнаты. — Раз уж на то пошло, я расскажу и свою историю. Когда я сюда попал, мне только исполнилось семнадцать. Свою первую течку я провел с парнем, который после этого меня бросил. Тетка, узнав, что я беременный, выперла меня из дома с оскорблениями. Я скитался по улицам, худел и боялся за своего малыша. Я уже любил его. Но ему было не суждено родиться. Здесь беременным не рады, и, как только они узнали о моем положении, тут же схватили и потащили в подвал. Там, в одной из комнат, меня закрепили на родильном кресле. Я кричал, умолял не трогать меня и пожалеть малыша, но они были непреклонны. Анус быстро и обильно смазали, человек надел длинную резиновую перчатку, наскоро разработал и запустил внутрь кисть. Было больно, но я не обращал внимания, все еще пытаясь убедить мужчину не вредить моему ребенку. Он не слушал, лишь глубже продвигал кисть, пока не достиг матки. — говорящий перевел дыхание, прерывисто и глубоко вздохнув от воспоминаний, но собрался с мыслями и продолжил. — Мужчина добрался рукой до плода и сгреб его как мог. Представляете? Я закричал, заплакал, нет, даже завыл, но помощи мне ждать было неоткуда. Он вытащил моего недоношеного ребенка, кое-как обрезал пуповину, завязал ту часть, которая потом втянулась обратно. А малыша просто бросил на пол. Он помещался ему в ладонь… Такой крохотный, мокрый, грязный, весь в крови и с кусками плаценты… У него уже сформировались ручки и ножки… А его просто убили. Убили у меня на глазах, как какого-то ненужного котенка… — омега всхлипывал на каждом слове и переводил дыхание после каждой фразы. — Это страшные люди. После всего, что они сделали здесь, их нужно казнить. Вот только государство толком ни о чем не знает, да еще и финансирует это. Потому что верит бумагам. Чёртовы бюрократы. Гореть им всем в аду. Нам всем остается только существовать здесь и подчиняться, либо идти в лучший из миров.       Буквально на миг на лице этого омеги появилась улыбка, и тут же исчезла. Она была вымученной и жутковатой. Ничего хорошего она не предвещала.       Наступила оглушительная тишина. Омега закончил свой печальный рассказ, взглянул на нас и отвернулся. Я видел, как его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. В тот же день этих двоих не стало.       Первый так и не смог отойти от истерики, не слышал приказов, как впрочем и других слов. Его куда-то увели. Скорей всего его убили.       А второй покончил с собой. За ужином разбил тарелку и воткнул острый кусок керамической посуды себе в горло. Он захлебнулся кровью на наших глазах. Здесь становится страшно. Каждый новый день дарит новое потрясение. Теперь я понимаю, что отсюда два выхода: или на тот свет, или стать сексуальной игрушкой для какого-нибудь богатого извращенца.