Анестезия

      – У вас очень худые руки, Уилл, – оценочно замечает Ганнибал Лектер, задерживая взгляд на тонкокостных руках своего пациента.       Руки — эта и никакая другая часть его тела так не притягивает доктора. Руки с иссушенной кожей в сеточку и ниточками бледно-синих вен. Руки, по которым стоит провести один только взгляд, и можно с предельной точностью распознать их температуру. Слабые, не способные даже открыть бутылку воды, именно они с недавних пор стали для Ганнибала главным и единственным фетишем. Однако это не мешает ему в следующую секунду мелочно дополнить своё замечание:       – В них совсем нет мяса.       – Спасибо, – рассеянно мямлит Грэм, не зная, что ещё можно на это ответить. Он вытягивает пальцы и в очередной раз оценивает будто бы цыплячью кисть.       На самом деле слова Лектера о его телосложении действуют на него умиротворяющим образом, как если бы он принял таблетку «валиума». Не раньше, как сегодня утром, Уилл использовал свои длинные пальцы вместо мерной ленты, сводя их кончиками в кольцо, тем самым проверяя обхват ноги немногим выше колена. Он думает, что набрал где-то около килограмма, может, двух. Теперь понимает, что ошибся, когда критичный и (жалостливый?) причастный взгляд Ганнибала не спешит отрываться от его тела. И глубокий счастливый выдох вырывается из груди подростка.       – Это вовсе не комплимент. Может, расскажите, что означают те цифры, написанные на вашем запястье?       – Калории. Я... Я подсчитываю их, да... Я считаю калорийность той еды, которая оказывается во мне после каждого приёма.       – Да? И что же вы сегодня съели, что имело такую пищевую ценность?       – Ваше ли это дело, доктор Лектер? – с доскональной уверенностью отвечает вопросом Уилл Грэм, которого порядком достала роль музейного экспоната в этом кабинете, и подёргивает плечами. – Вы же не гастроэнтеролог.       – Верно. Однако я знаю, что любая разновидность пищи способна оказывать своё психологическое влияние, и потому интересуюсь. Так зачем вы считаете калории, Уилл? Вы ведь и без того прекрасно знаете, что не съедите больше дозволенного, а значит — не поправитесь.       – Я не знаю... – Уилл снимает очки и прямо смотрит на доктора. Он боится. Отчего-то боится говорить дальше. Но хочет довериться. Доктор Лектер не станет осуждать за «дурацкие» мысли. Он здесь, чтобы помочь. Он обязан выслушать его. – Просто должен, понимаете. Я должен их считать.       И Грэм жмурится, как если бы его внезапно кольнули чем-то острым, и отчаянно опрокидывается в кресло, точно ему вдруг сделалось больно...       Не боль, а тошнота. А ещё ничтожная зависимость от цифр на упаковках продуктов. Для всех остальных мелочи, недостойные внимания, а для него эти цифры значат больше, чем можно себе представить — определяют его жизнь. Во всяком случае, он так видит. Так понимает. Он часто думает об этом и бесконечно возвращается к этим мыслям. И вдруг осознает, что не чаще, чем думает о пищевой ценности, начинает задумываться о Ганнибале. В этих мыслях он сходит с ума. Потому что ему нужен доктор.       Доктор, способный вернуть его к жизни.       Уилл Грэм прекрасно помнит, чем закончился для него предыдущий сеанс. Ровно неделю назад он сидел в этом кресле, как сидит сейчас, и ощущал себя вне своего сознания, как если бы наблюдал со стороны. На грани помешательства. На узком перешейке сна и реальности, когда пальцы Лектера ненадолго пережали сонную артерию. Он на миг подумал, что умирает. Разом ощутил всё: дикую, но обволакивающую слабость, головокружение, туман, застилающий взгляд, некое «выпадение» из собственного тела... И теплоту, так редко посещающую его охладевшие конечности.       Затем всё кончилось. Прошла тошнота. Зыбь испарилась. Ганнибал Лектер снова сидел перед ним. Они друг с друга глаз не сводили, пока он не сказал, что Уилл может идти. А Грэм, от пережитого себя не помня, ответил, что не хочет. Ганнибал не стал спорить и пригласил мать, чтобы та, поддерживая, увела Уилла под довольную улыбку доктора.       Сейчас Уилл Грэм чувствует себя листком, вырванным из блокнота Ганнибала. Доктор Лектер может комкать его, а после снова распрямлять, что-то писать и зачёркивать, может даже разрезать ножницами, а следом, воспользовавшись скотчем, склеить обратно. Откуда взялась такая власть? Грэм и сам не понимает. Он понимает лишь то, что хочет быть этим листком. Хочет не быть сложенной фигуркой оригами, а хочет, чтобы его кромсали и резали. Хочет затем, чтобы что-то чувствовать.       «Пока не поешь, мы никуда не поедем...», «...а ты болеешь, Уилл, ты должен лечиться, иначе вместо учёбы в университете будешь лежать в больнице...» «...доктору Лектеру не нужен пациент, который ничего не делает для своего выздоровления», - звучат вырезки фраз матери в его голове, пока внутри, где-то под рёбрами, кишит муравьями закравшееся сомнение в необходимости выбранного лечения.       («Доктору Лектеру не нужен пациент, который опаздывает, а не который ничего не делает. Доктор не терпит опозданий, мама. Вы ведь сама пунктуальность, скажите, доктор Лектер? Так зачем заставлять меня есть, если это помешает нашей встрече?..» )       – А теперь посмотрите на меня, Уилл, и ответьте на вопрос: ели ли вы сегодня? – со скучающим видом спрашивает Ганнибал Лектер, наблюдая за тем, как его пациент снова начинает отторгаться от происходящего.       – Мама считает, что я могу не есть, – пожимает плечами Грэм и нарочно в который раз обводит взглядом кабинет. Он не любитель контактов глазами. - Бред. Можете себе представить, чтобы такой человек, как я, не ел?       – А вы можете?       – Я могу представить, как отправляю еду в рот. Могу представить, как ем. Это даёт иллюзию насыщения. Но какой толк представлять, что я не ем вовсе? Это бессмысленно, доктор Лектер.       – Однако в одном, думаю, мы солидарны, – подводит итог Ганнибал и со спокойной улыбкой сводит кончики пальцев вместе. - Для вас, как и для меня, приём пищи — это целый ритуал, не так ли? Недаром он зовётся трапезой.       Уилл Грэм замирает в кресле. На его плечи опустилось что-то, подобное предварительно нагретому пледу. Это пришло понимание со стороны доктора. Пришло, обуяло и свело на нет все раскосые мысли. Он, доктор Лектер, этот франт в клетчатом костюме и непомерным узлом галстука, разделяет отношение Грэма к еде.       Уилл чувствует, как уголки его сознания, подобно бумаге, загибаются. Он останавливает свой взгляд на мыске туфли Ганнибала. Очки, выскользнув из шероховатых рук, со стуком падают на пол. Он понимает, что попал в ловушку, созданную им же самим, когда доктор с присущей ему изящностью покидает кресло, поднимает очки и насаживает их на положенное им место, тем самым сталкиваясь глазами со своим пациентом.       – Вы совершаете преступление, Уилл, – присаживаясь обратно, произносит психотерапевт.       Уилл зачарованно слушает, не смея оторвать взгляд от точёных, будто восковых черт Ганнибала. Его губы говорят что-то, о чём он сам, Уилл, давно догадывался.       – То, что вы делаете, зовётся преступлением. Только против самого себя. Ещё оно является осознанным саморазрушением. Однако, стоит заметить, это красивое преступление. Пусть ваша красота и ни чуть не спасает от ответственности за него. Надеюсь, вы понимаете, о чём я? Пока вы не осознаёте эту ответственность, не видите её. Зато другие видят, но сделать ничего не могут. Они боятся испортить. Сделать хуже. Скажите, вас люди на улице не обходят стороной, не пугаются?       – Тот, кто вызывает страх, имеет власть, разве нет? – вторичным вопросом отвечает Грэм и посмеивается.       – Тогда не рассчитывайте на то, что сможете управлять мной. Вы, Уилл, вызываете во мне совсем другие чувства. И это далеко не жалость.       Тишину, резко прорезавшую атмосферу кабинета, нарушает отчего-то ускорившее свой ход сердцебиение Грэма. Звук, отсчитывающий время и уходящий в небытие. В воздух, пространство, невесомость. Ганнибал Лектер по-прежнему невозмутим. И вздох ожидания с его стороны врезается в слух так, что нейроны мозга Уилла лихорадочно начинают подыскивать ответную фразу, чтобы тоже загнать доктора в угол.       Напрасно. Уилл Грэм так и не догадается о том, что Ганнибал только что обнаружил в нём. А именно: их духовное притяжение. Уилл не сумел понять то, как они схожи. Даже когда сравнивал доктора с собой. А доктор Лектер сумел. Он понял, расположил все связующие компоненты в верном порядке и распознал в этом сухопаром подростке идеального для себя пациента. Идеального ровно настолько же, каким идеальным является он, Ганнибал Лектер, доктором для Уильяма Грэма. Каким идеальным является Уилл Грэм для самого себя.

***

      Холод. Глубокий и пронизывающий. Зыбь, что стелется между костей и обволакивает органы. С таким очерствелым ощущением Уилл Грэм просыпается каждый день. Смотрит на часы, понимает, что можно никуда не спешить, и укутывается коконом в одеяло. Да, сегодня второй выходной, а значит — можно поспать подольше, но мысли о горячем завтраке и миндальном кофе, терзая мозг, вырывают Уилла из остатков сна.       С ощущением льда, налипшего на подошвы стоп вместе с тем, когда ноги Грэма касаются пола, его глаза замечают, как колышется занавеска: мать снова проветривала комнату, пока Уилл спал. И этот факт вызывает первую волну раздражения, с которой и начинается этот воскресный день.       Уилл Грэм не хочет выходить из комнаты. Он хочет притвориться больным и ждать, пока подадут завтрак прямо в постель. Однако так не будет. И не было никогда. Грэм всегда сам вынужден готовить себе завтрак.       Собаки, разномастные и виляющие хвостами, встречая, норовят попасть под ноги. Уилл спешит ощутить тепло каждой из них, пока холод берёт над ним вверх, и даже тёплые вещи не спасают. Вторая пара носков лишней не будет, однако сейчас он, сопровождаемый сворой шёлковых и лающих домашних, наскоро минует ванную и спешит добраться до кухни, чтобы, по крайней мере, хотя бы погреть руки над закипающим чайником.       Завтрак в тишине — лучшее начало дня, по мнению Грэма. Нет досаждающих братьев, набивающих себя вредными и ненавистными Уиллу продуктами. Отец и мать тоже хороши: бекон и яичница, буквально плавающие в масле, гренки с джемом — ежедневные гости их тарелок       Уилл никогда не прекратит обращать внимания на то, что едят другие. В этом он весь. В этом он сам. В этом он видит своё величие и превосходство над ними. И сегодня, радуясь отсутствию родных, он чувствует себя принцем по главе стола посреди этой гостиной. Холодным принцем, в голове которого голод, а в венах одиночество.       Закончив с любимыми мюсли в горячем обезжиренном молоке, Грэм спешит распрощаться с вонью, поселившейся в холодильнике — салями и пара бифштексов, так любимы его отцом, — наскоро измельчаются и отправляются на пол, на корм собакам. Сытые и довольные, они вскоре разлягутся в изножье кровати Грэма, пока тот, с ноутбуком на коленях, станет равнодушно просматривать почту.       Тонкие, с треснувшей кожей и воспалёнными вечным холодом костяшками, руки не сочтут нужным пробежаться по клавишам и ответить на сообщения. Уилл Грэм прочтёт их все и закроет вкладку с беседой. Пассивность его жизни уже давно достигла этого предела. С тех самых пор, как он понял, что его больше не интересуют люди, независимо от их пола и возраста. Никто из людей не притягивает его. Аморфен в плане еды, одежды, отношений, Грэм не интересуется никем, кроме себя самого. Никто не способен зацепить его.       До обеда ещё пара часов. Это время необходимо убить любым способом. Пока Грэм будет думать, что убивает, оставшееся до обеда, время, оно незримым образом будет понемногу убивать его.       К вечеру, когда вернутся родные, Уилл не выйдет из комнаты и не совершит ошибку, сев с ними ужинать. Он сделает это позже и наедине с самим собой и странными, как ему покажется, оголтелыми мыслями. Образ Ганнибала навестит его голову, даже не находясь рядом. И Грэм незаметно для себя решит, что с этим человеком, пожалуй, не прочь провести бы ужин в медленном танце слов на темы, что затрагивают власть, голод, смерть... И его, Уилла.       Груда учебников и тетрадей на письменном столе Уилла Грэма будет несколько раз тронута взглядом вечно усталых глаз, но никак не рукой. Домашние задания... Делать их бессмысленно, если всё сводится к тому, что поступление в университет определяется по результатам экзаменов. Так зачем лишний раз напрягать себя? Грэм только лишь полистает страницы со стихами, намереваясь поступать в литературный и, обуреваемый любимыми строчками, опустит голову на подушку.       Сон не идёт. С глотком горячего кофе, в котором всё ещё растворяется, шипя и пенясь, сахарозаменитель, горло обожжёт, как и голову, волной одурманивающего чувства. Доктор Лектер сказал, что он, Уилл, совершает красивое преступление. Точнее, это Уилл красивый, потому что совершил его. Однако не всё ли равно, когда такой человек, как Ганнибал, считает тебя красивым?       Уилл Грэм улыбнётся, жмурясь от поднимающегося из чашки пара, сделает ещё пару глотков и про себя отметит:       «Вызываю совсем другие чувства, не так ли, доктор Лектер? Если это не жалость, то значит... Может, вы, как и все, ненавидите меня? Или я вам интересен и вы ждёте, что я что-то для вас сделаю? Что ж, тогда заставьте».

***

      Ганнибал Лектер вновь прикрывает дверь в кабинет. Негромкого щелчка за этим не следует. Он прикрывает не до конца. Вновь возвращается в кресло и следом делает всё по новой. Садится к столу, просматривает историю болезни, снова встаёт и начинает степенно прохаживаться между двух высоких окон.       Доктору Лектеру, обычно не сидящему без дела, стало вдруг нечем занять себя до прихода очередного пациента.       Пациент из очереди. Или не просто очередной посетитель. Он — особенный в представлении Ганнибала. Уилл Грэм, как это не парадоксально, спешит опаздывать. Он не имеет на это права, поскольку сегодня состоится всего лишь их третья встреча. Этот молодой человек не терпит, когда к нему прикасаются. Ганнибал Лектер свидетель, как напрягались его губы, сужались зрачки и сильнее просвечивали сквозь натянутую кожу костяшки пальцев, когда он сам пытался и дотрагивался до Грэма. Поначалу лишь за тем, чтобы проверить реакцию на внешние раздражители, в дальнейшем — по собственной прихоти.       Бледная и холодная, подобно мрамору, кожа, завитки тёмных волос у выступающих скул и большие глаза, способные показать истощение своего обладателя не только в физическом плане — такой портрет болезненного на вид долговязого подростка вырисовывается в сознании Ганнибала Лектера, когда он обращает свой взгляд к дубовому столу и видит папку с досконально изученной историей болезни. Доктор не в силах уберечь себя от навязчивых мыслей о нём. И он никогда бы не подумал, что за эти мысли ему будет стыдно... Но всё же он не постыдится им улыбнуться, когда запылённые мыски тяжёлых ботинок вдруг переступят порог его кабинета.       Уилл Грэм останавливается в дверном проёме. Саднящая сердце боль в его глазах вызывает на лице Ганнибала тёплую улыбку. И доктор Лектер в очередной раз понимает, что только он способен унять эту боль.       – Здравствуйте, доктор Лектер.       – Уилл? Сегодня в одиночестве, без сопровождения матери? – деланно удивляется Ганнибал, торопясь занять привычное место. – Добрый вечер.       – Да, я... – он заминается, начинает нервничать. Следом указывает подбородком за дверь, подносит сжатую в кулак руку к губам и, подув на неё, продолжает невнятно рассказывать. – Пришлось кое-куда заехать. Понимаете, там... Я забирал собаку из клиники. Ничего, если... – снова тот же жест с кулаком у губ. Похоже, покидая дом, Уилл забыл перчатки и теперь силится согреть обмёрзшие руки. – Он тихо посидит там, в приёмной? Если вы...       – Оставьте пса и проходите. Вы уже довольно задержались.       – Пришлось нести его на руках, – усаживаясь, продолжает Грэм и зябнет в кресле. Становится понятно, как сильно он продрог.       Ганнибалу не нравится, что там, за стенами этого кабинета, мокрый пёс топчет ковер. Но то, как колкая дрожь пробивает Уилла, ему не нравится больше. Он хочет согреть его. И понимает, насколько всё равно будет его пациенту, как он это сделает. А значит он применит воспользоваться этим. Воспользуется, потому что Уиллу плевать. На всё. Может, даже на Ганнибала. Но только не на холод.       Доктор прислоняется к подлокотнику кресла Грэма, едва ли не садится. Руки, порядком изъеденные ветром, окажутся зажаты упрямыми ладонями до того момента, когда Уилл поймет, в чём дело. Его рассудку это не понравится. Не понравится ему также и то, что Ганнибал Лектер наклонится вплотную, поднесёт руки к своему лицу и станет цепляться за их запах. Пальцы, пахнущие зыбью, сеном и мокрым деревом... Запах, который нравится Ганнибалу, но которому не нравится его обладатель — мокрый пёс, поскуливающий в приёмной... Однако изувеченные руки, что его несли, навеят в разум доктора мысли, которых он стыдится.       – Да вы... – напугано произносит Грэм. – Вы же сам больной...       – Но тебе ведь от этого лучше, Уилл.       – То, что вы делаете сейчас... Это ведь можно назвать преступлением?       (Это и есть преступление.)       – Да, и оно солидарно с вашим, – шепчет доктор Лектер и ощущает на своих губах, тёплых и мягких, ледяной и шероховатый покров пальцев Уилла. – То, что я сейчас делаю, является осознанным, но, тем не менее, разрушающим меня изнутри.       – Это красиво, по-вашему?       Его лицо, лицо призрака в кожаном футляре, не выражает ничего. Остывший взгляд прямо уставлен в книжные стеллажи на втором этаже. Отчего-то Уиллу понадобилось отыскать там книгу Эдгара Аллана По...       – А вы находите это красивым?       Но Уилл Грэм не находит, что ответить. А Ганнибал, которого так и не удостоил ни то что ответом, но и взглядом, этот милый и холодный принц, освобождает спустя пару секунд пальцы и выходит из кабинета. Обратно он приносит с собой поднос с дымящимся чайником и чашки.       – Зачем? – спрашивает Уилл, опустив взгляд к тёмному водовороту, созданному им же путём раскачивания чашки. – Зачем вы это сделали, доктор Лектер?       – Я был обязан, – спокойно отвечает Ганнибал и довольно улыбается. - Не мог иначе. Я же твой доктор. Не сделай я этого, то ты бы получил обморожение, верно?       – Да что вы несёте... Какое, к чёрту, может быть обморожение в помещении?       В воздухе, пахнущем от чая цитрусом и кедром, зависает пауза. И сквозь неё Грэм, наблюдая за руками Ганнибала, придерживающими чашку, поймёт, что хочет их себе. Хочет снова ощутить их теплоту. Ту живую теплоту, которая так редко навещает его конечности и по которой он успел соскучиться.       – Так и будете молчать, Уилл? На вас больно смотреть.       – Не вам одному.       – Как вы относитесь к людям, которые едят? – вопрошает доктор Лектер и тут же ловит на себе воспалённый взгляд Грэма.       – Едят бездумно? Без разбора?       – Положим, что так...       – Так же, как и вы: я к ним не принадлежу.       Уилл кривит осунувшееся лицо в отравленной гримасе и спешит укрыться от навязчивого взгляда Ганнибала за чашкой, в одном глотке опустошая её едва ли не в половину. Однако доктор Лектер даже не догадывается, что вместо этих глупых бесед, Уилл предпочёл бы стать хрупкой чашей в его руках. Так же, как и являлся ею полчаса назад.       – Раз мы так похожи, – миролюбиво улыбается Ганнибал, как если бы смог прочитать мысли своего пациента. – То, может, вы позволите пригласить себя на ужин? Я настаиваю.       – Вы так этого хотите?       Удовлетворительный кивок со стороны Ганнибала Лектера и всё та же выразительно подлая улыбка.       – Тогда заставьте меня согласиться.