Анестезия

      Комната небольшая и, начиная с этого вечера, опустевшая и постылая. Его комната. Того, прошлого Уилла Грэма. Его больше нет. По мнению настоящего, прошлый Уилл умер полгода назад.       Кровать с охладевшей простыней и смятым одеялом этой ночью грела не его, а свору собак, чьи брови насуплены, а зрачки кружат вдоль стен в ожидании. Пара подушек не была вовлечена в самодостаточные жалобы, а лишь терпела под собой касания нескольких пар лап. Тяжёлых и проникающих, миниатюрных и когтистых. Всех собак, кроме одной. Не слишком большой и не слишком маленькой. Самой обычной собаки. Собаки, хозяин которой скорее начнёт отрицать свою несостоятельность, чем смирится с не такой идеальной, как сам он, действительностью.       Он — идеал в своём сознании, само совершенство. А значит всему менее совершенному не положено быть рядом. Может, он и не воспринимает реальные сведения о собственном состоянии, зато не прекращает считать его идеальным.       Собакам не свойственно смотреть в зеркало. Им плевать, как они выглядят. В особенности, если их хозяин Уилл Грэм, которому некогда за ними ухаживать.       В комнате много синего: надтреснутая чашка с застывшей на дне кофейной гущей, занавески, брюки, зонт, стоящий в углу... И синие рукава свитера. Впрочем, бесполезные, потому что не способны отогреть таких же синих рук с синими венами своего владельца. А глядя в зеркало в синей раме Уилл всегда попадал на обманную уловку собственного разума: видел себя полнее, чем был на самом деле. А полным он, конечно же, давно не был. И зеркало, скорее, висит теперь по необходимости странного декора всей спальни, нежели ему предназначенной.       И сегодня оно бесполезно, потому что не отражало Уилла. Зато его отражение поймал нож в руке человека, которого Грэм считает равным. Видит себе подобным едва ли не так же, как сам Ганнибал считает себя безукоризненным.       Перед этим эталоном он вышел из белой комы. Вышел за рамки. Не обнажая ни кожи, ни костей, взял да выпал перед ним. Свернулся сном в осадок, стал безоружным перед ним со своими страхами...       Доктор лишь хотел разделить их с Грэмом так же, как и свою постель.

***

      Это пробуждение не было обычным. В нём не было ни озябших стоп, ни студёных колик под рёбрами. Не было зыби. Оно не подрывало с постели, вынуждая без отлагательств приступить к тёплому завтраку. Впервые за долгое время Уилл Грэм ощутил, что хочет остаться в постели. Не хочет открывать глаз. И хочет остаться без завтрака.       Что-то неприятно влажное пройдётся по руке, свисающей с кровати. Это собака, рыжая и с грязно-серыми подпалинами, оближет тёплые, на удивление, пальцы своего хозяина. Однако и это не отвлечёт его. Сквозь сон он потрепет её по затылку и снова не без удовольствия заметит, что спится здесь приятнее, чем дома.       Разлепив наконец глаза, он не сразу поймёт, где находится. В чьей именно спальне, постели. И вспомнит, как оказался здесь, тоже, конечно, не в миг. Ведь он не знает.       Уилл Грэм не помнит, как нёс Ганнибал по мрачным коридорам его тело. Блеклое, хрупкое. И точно восковое в неясном свете ламп. Как руки доктора ощущали под собой рельеф ребёр, а пальцы сквозь тонкую кожу пересчитали позвонки точёного, будто драконьего хребта... И как случайно, укладывая на постель, нацелились подушечками на крестец.       Уилл не знает всего этого. И вряд ли хотел бы узнать. Однако понимает, потому что здесь и сейчас лежит в чужой постели в одном белье. Его это пугает. После — злит. Вдобавок ко всему досаждает ещё одно чувство. Чувство осквернённости. Грэм чувствует себя поломанным. И нечистым. Ведь позволить доктору себя трогать равносильно тому, чтобы перед ним пасть.       И он пал.       Пробуждение не подарило телесного холода. Оно преподнесло страх, закованный в лед. И с предельной элегантностью стеснило разум изморосью. А ещё там, глубоко, где-то под рёбрами, поселило в механизме человечности ни то вину, ни то ощущение греха.       Уилл потягивается на кровати, изгибается в позвоночнике. Прозрачная кожа, натянувшись, обнажает рёбра. На впалом животе проступают белым цветом следы укуса. Грэм их не видит.       Пока.       Замечает лишь тогда, когда подходит к зеркалу и по обыкновению начинает долго и пристально вглядываться в своё отражение. Впалые щёки, узкие плечи, просвечивающие ключицы, руки, худые и тонкие... Всё также, как и всегда. Хотя нет. Шея, живот... Их филигранную мраморность опорочили отметины зубов. И грязно-лиловые с красным кровоподтёки. Куда ещё позволил себе приложиться доктор Лектер? Он не имел права. Тело Уилла Грэма принадлежит только ему. И, точно бы в подтверждение своих мыслей, парень прикасается губами к исхудавшему плечу. И задерживается в этом касании.       – Так сильно любите себя?       Ганнибал неслышно проникает в свои владения. Свою спальню. Приближается и останавливается позади Грэма. Буквально в паре сантиметров. Чуть кренится вперёд, улавливает запах ничем непокрытой кожи. Следом одним касанием к подбородку Уилла заставляет его оторваться от плеча и снова обратить взгляд на собственное отражение. Теперь в глазах парня нет ни испуга, ни раскаяния. В них застыло антипатически притворное равнодушие. Зато взгляд Лектера лихорадочно плутает по поверхности кожи, не зная, за что ухватиться.       – А вам разве не страшно смотреть на это? – вторичным вопросом ответит Уилл.       Ещё шаг. На шаг ближе к идеалу. Грэм с трепетом прижимает ладонь к зеркальной поверхности. Доктор не отстаёт: спешит наложить свою поверх длинных фаланг Уилла. А после скользит кончиком носа в изгибе его шеи и плеч.       – Это прекрасно.       Ганнибал — не все остальные. Ему не страшно.       – Я не хочу всего этого терять. Не хочу, потому что помню, как доставался мне каждый кусок этого тела. Я потерял самого себя, чтобы обрести его. Потерял многое... И это было лучшее, что я пережил, доктор Лектер. Лучшее и самое страшное.       Ганнибал замирает на выдохе у выемки между ключиц. Замирает, отстраняется и отпускает руку подростка. Это осознание, окатившее после его слов , подобно ливню, доведет до Лектера тривиальную истину: больше Уилл не позволит ему касаться его. Уилл Грэм теперь не подпустит к себе Ганнибала просто так. Потому что он открылся. Теперь уже полностью. И стал понемногу привязываться к действительности.       Начал привыкать к человеку.       В его сознании это под запретом. Потому что людям нельзя ни доверять, ни доверяться. Есть риск, что за этим последует отвержение.       – У вас нет ко мне вопросов, Уилл?       – Есть... Да разве они что-то изменят?       – Не думаю, – самодовольно улыбается Ганнибал Лектер, опуская зрачки к шрамам на изможденном теле. – Приятно было провести ночь в моём доме?       – Ночью, вы... Вы укусили меня?       – В твоём состоянии синяки на теле могут возникать по причине слабых стенок сосудов из-за плохого питания, насколько мне известно.       – Я нормально питаюсь. А это, – Грэм касается шеи, после — указывает на живот. – Это сделали вы, доктор Лектер. Что скажете? Это тоже входит в ваше лечение?       Ганнибал молча смотрит на своего пациента. И в этом всепроникающем взгляде сквозит ни то преданность, ни то раскаяние. Уилл ненароком заметит в нём сходство со своими собаками, одна из которых лежит в эту минуту у его ступней, костлявых и длинных. И его это позабавит. Косая улыбка на его губах вызовет ответную в лице Ганнибала.       – Похоже? – усмехается он, точно заглянув в сознание Грэма, и указывает на рыжего пса.       – Только он не кусается... – Уилл немного помолчит. – Я думал, что успел узнать вас... Но вы, оказывается, не такой, каким можете казаться.       – Это сначала. Ещё будет время узнать.       В кухне, по-прежнему тёмной и таинственной, как и её хозяин, Уилл найдёт для себя и место, и занятие: нарезать маленькие томаты, какие дал ему Ганнибал. В то время как он сам будет занят телефонным разговором.       Голос матери в трубке слепо поверит всему, что так мастерски слетит с языка Лектера. И прогрессирующей болезни Уилла, которая валит мальчика с ног потерей ориентации в пространстве, и великодушию доктора, взявшего на себя ответственность присмотреть за ним ночью, а утром обязательно отправить в школу... И даже тому, что Ганнибалу совсем не в тягость стать для Уилла вторым отцом.       Вообще, всему.       Поскольку эту женщину успокаивают не слова доктора Лектера. Её умиротворяет его интонация. Ложь, лесть и манера речи — всё это лишь в малой доли позволяет его тщеславию развернуться. И дать изощрённый, но твёрдый отпор всякому, кто осмелится протиснуться в отношения доктора. Натянутые и шаткие, но, тем не менее, его отношения с Уиллом. Мальчиком, которого необходимо спасти от самого себя.       И не дать ему утонуть в собственном, изъеденным голодом, разуме.       К завтраку будет подан омлет с томатами. А ещё поджаренный хлеб и кофе. Утро — вот любимое время суток Уилла Грэма. Время, пригодное для всякой еды. Он откажется только от хлеба. Зато его с великой радостью примет голодный пес.       Однако Уиллу всё так же не до еды. Они с Ганнибалом на расстоянии вытянутой руки. И пока тот, с присущей ему скрупулезностью, будет заниматься омлетом, периодически хватаясь за воздух напротив, Грэм, разрезая содержимое тарелки, и сам ощутит себя разделенным. Почувствует разбитость.       Одна мысль распилит его. Больше, чем надвое. Гнусная и опошленная, она разделит его на крупицы — кванты. Квинтэссенцию которых составляет один человек. Тот, который цепляется за каждое его движение, как за воздух.       Грэм больше не будет молчать. Не сможет. Он перестанет быть таким стеснительным, как прежде.       – Ночью, вы... Вы сделали это потому, что я нравлюсь вам? Вы ведь говорили...       – А вам нравится искусство?       – Смотря какое... – сбитый с толку, мямлит Уилл.       – Скульптура, к примеру. Как вы относитесь?       – Никак. Предпочитаю литературу.       – Напрасно... – и Лектер улыбается, и протягивает руку через стол, и замеряет двумя пальцами — большим и указательным — запястье своего гостя. – Скульптура вам больше подходит. Ты сам, Уилл, её воплощение. Искусство — это то, что ты создал из своего тела. И потому ты его оберегаешь. Не иначе, как сам художник, ты настолько обеспокоен его правильностью, безукоризненностью. Идеальность твоего творения, тебя самого — это высшая цель, не так ли?       – И как сильно интересна вам эта скульптура, доктор Лектер?       – Не представляешь, насколько.       Слова, прозвучавшие едва ли не с придыханием. Ганнибал любовно взирает на мальчика напротив, который делает вид, что его ничуть не задели эти слова. Хочет казаться равнодушным. Быть холодным. И терпеть через напускное недовольство касание своего доктора.       – Пока, – наконец ответит он. – Пока что не представляю.       Уилл Грэм уверен, что искусство долго не живёт. Остаётся, врезается в памяти, но жить, как и всё нематериальное, не способно. И пусть иногда ему кажется, что он застыл в этой жизни, подобно статуе, что, непременно, скоро умрёт, рассыпавшись на осколки мрамора, искусством он себя не чтёт.       Его тело, как и его душа, потеряли чувствительность. Потеряли связь с внешним миром. Разум — это единственное, что не позволяет чудовищу внутри него пробудиться.       – Снова дал волю своим страхам? – доносится сквозь ограду сковавших по рукам и ногам мыслей. – Ешь, не вынуждай меня опять действовать насильно.       Уилл не посмеет ослушаться своего наставника. Он послушно берёт вилку и продолжает есть. И дикие чувства, точно кислота, прожигают стенки его желудка. Грэм понимает, что пасть перед кем-то — это не всегда вредно. В нём ничего не противится. Наоборот. Всё смолкает перед таким лечением.

***

      Одиночество гложет. И душит. Уилл чувствует, как некое вещество, наподобие жидкого азота, течёт по венам, ударяет в голову. Он сидит в своей комнате, никак не убивая время, и силится понять, зачем отрезал себя от людей. Зачем воздвигнул вокруг себя эти рамки, созданные им самим же. Хотя что толку думать над этим теперь? Когда это отсутствие влечения его поглотило. Он по-прежнему ничего не хочет. По его мнению, он добился всего, что только можно иметь в жизни.       Грэму нравится то, чего он добился. И шокировать новым видом старых знакомых — тоже. Они переживают за него. Но не проживают того, что изо дня в день ощущает он внутри себя. Никто из обыкновенных людей так бы не выжил. Не выдержал бы то состояние, которое, подобно внутривенным инъекциям, привело его к этой пожизненной анестезии. Привело к тому, что он едва ли не полностью прекратил воспринимать информацию о себе.       Его кости ломит. Кожа давит, теснит движения. А зеркало что-то шепчет. По-прежнему что-то лживое.       Уилл Грэм не чувствует себя. Ощущает себя посторонним. Однако чувствует, что совершенен. И одинок.       Уилл смотрит сквозь зеркало на свои синие губы и синие дорожки вен. Его мысли, такие же холодные, как и руки, зациклены только на нём самом. Похоже, что всё это не убедило доктора Лектера в том, что он не способен на отношения. Пусть он и изменился внешне, но, как и прежде, не чувствует любви к себе. Жалость, не больше.       Его доктор единственный, кто его понимает. Их отношения, по мнению Грэма, состоят лишь в доверии пациента к врачу. Однако это не мешает ему увидеть в Ганнибале себя. Не постороннего. Настоящего. И привязаться к нему.       Возможно, после будет больно. Но это после. А Уилл привык ощущать боль постоянно.       Грэм понимает, что прошлый он не умер. Прошлый он гниёт. Душа, может, поэтому в нём ещё еле держится... Возможно, от этого вся боль? Или оттого, что ко всему прочему, перестают работать внутренние органы?       Прежде, чем растянуться на кровати до ужина, Уилл вскрывает маленькую упаковку зефира и высыпает её содержимое. На шелест полиэтилена сбегаются собаки. Грэм, окинув взглядом всю свору, скидывает каждой по белой подушечке. Остальное ест сам, дав разрешение позволенной сладости неспешно раствориться на своём языке.       Глюкоза смешается с кровью, поступит в мозг. Опустошение и скука с потоком ветра из приоткрытого окна выпорхнут из комнаты так же легко и быстро, как растает сахар во рту Грэма. Мысли испарятся. А после первого глотка подслащённого кофе меланхолию смоет в низины насытившегося разрешенными вредными углеводами мозга.       Ещё несколько восхитительных минут пройдёт, как в небытие. Затем к Уиллу придёт понимание, что он так и не изменился. Теперешняя яма, в которую он сам затянул себя, ни чем не лучше предыдущей. Мысли о еде по-прежнему держат его нервы, как повод дрянного коня, сильно натянутыми. Сахар же, подобно угощению для послушной зверушки, ежедневно принуждает изломанный мозг подчиниться. Он расслабляет поначалу, после — гнетёт, подобно новокаину. Ровно таким же способом действуют на Грэма беседы с доктором Лектером. Они вызывают привыкание.       Грэм не хотел покидать тот дом. Дом, в котором он к месту. Хотел остаться.       Непривычно бодрым скачком Уилл покинет комнату. Свора дворняг, не отдавая себе отчёт в действии, ринется за ним. В кухню. В место, сдобренное ароматным паром из утвари, под которой синеют пламенные язычки газовых горелок. Женщина, чьё лицо разрумянилось, а лоб покрылся испариной от жара, испугается внезапному появлению сыну. Деревянная лопатка упадёт из её коротких пальцев на пол с глухим стуком.       Грэм, вопреки обыкновению, времени терять не станет. Сразу же попросит её позвонить доктору Лектеру и попросить перенести их беседу на сегодня. Реакция матери, как тому и положено, спонтанна. Сдвинутые в недоумении брови. Померкнувший взгляд. Губы, выдвинутые вперёд в невысказанном вопросе. И на что Грэм рассчитывал?       Женщина, неохотно шевеля языком, начинает говорить о том, что больше не видит смысла посещать сеансы доктора Лектера. Ей кажется, они бесполезны, ведь Уилл так и не начал нормально питаться. Нормально — это означает есть то, что готовит она — всю эту смердящую трёхзначными числами, не полезную пищу. Лечение Ганнибала, по её мнению, совсем не подходит Грэму. Она боится, как бы совсем не стало хуже. И, как заметила она в последние дни, он выглядит совсем захудало.       Очки парня, запотев, скользят к кончику носа. Он снимает их и некоторое время молча смотрит на мать. Вглядывается в охваченное жарким воздухом пространство. И вены на руках вздуваются не то чтобы от жара... От непонимания. И раздражения, конечно же, тоже.       Он не слушает дальше. В пару мгновений перекрывает широкими шагами пол до своей комнаты, берёт мобильный и, как только на том конце провода поднимают трубку, на одном выдохе произносит:       – Заберите меня домой. И назначьте лечение, доктор Лектер.