Анестезия

      Пахнет сырой землёй. Уилл Грэм бредёт по асфальту и ощущает, как этот запах исходит от него самого. Отвратительный запах гнилых листьев. Прежде, чем ступить тяжёлыми ботинками на крыльцо дома, в котором бывал лишь раз, Грэм опускается на ступеньки и уставляется в трещины плит.       Сквозь дыру в его джинсах выглядывает тощее колено со свежими ссадинами. Ему уже не так больно, как до крови сбитому локтю и костяшкам правой руки. Грэм перехватывает себя под рёбрами и, чуть надавив, понимает, что здесь больнее всего. Содранную кожу чуть ниже скулы приятно обдует ночным апрельским холодом. Вспышка боли при повороте тела пронзит, как шипами. Его тело слишком восприимчиво к холоду, а потому всё пережитое становится в разы больней. Грэм скользит языком по нежной плоти, — внутренняя сторона щеки — и не понимает, отчего ему так нравится этот привкус меди во рту, вкус его собственной крови. И, как ни стараясь, не может осознать, почему вернулся к отправной точке.       Ничего не меняется. Его избили так же, как и того Уилла из недавнего прошлого.       Грэм чувствует обиду. Она воет демоном в его груди и разрывает когтями лёгкие. Да, он обижен. А ещё раздражён и зол. И всё это на самого себя. Его искусство, его тело испортили, ободрали. И он не сумел защитить его от них так же, как делает это изо дня в день, защищая от самого себя.       Он помнит, как те трое поначалу просто окрикивали его теми унижающими словами. Помнит, как подбирались со спины и толкали грязными подошвами, пока Уилл не упал на землю. Теперь он понимает, что они делали всё правильно, когда били мысками кроссовок по лицу, телу. Поступили верно, когда его, наконец поднявшегося, снова заставили проехаться локтем и коленками вдоль парковки.       Он думал, что стал неприкасаемым. Думал, что вид его нового тела рождает в окружающих чувства, подобные тем, что испытываешь при взгляде на многовековой шедевр.       Он ошибся.       Люди не чувствуют себя маленькими в сравнении с ним. И потому Уиллу они не нравятся.       Он сидит на ступеньках, не решаясь позвонить в дверь, подносит правую руку к лицу, дует на тыльную сторону. Грэм сам содрал кожу с костяшек ударом об асфальт. Ему показалось, что боли было недостаточно. Именно она, боль, привела его сюда.       Уилл Грэм не в состоянии мыслить. Единственной мыслью, что возникла в его разуме перед тем, как постучать, была: никоим способом не позволить безумию Ганнибала просочиться в его мозг. Однако чувствует ли сам доктор, что Грэм теперь способен видеть его душу?       При виде побитого Грэма бесстрастное лицо Лектера проявит удивление, после — обеспокоенность и страх. Он молча пропустит позднего гостя в дом.       – Ничего не меняется, ничего... Я не понимаю, что происходит у меня в голове, как будто... – точно в лихорадке бормочет Уилл, смотря впереди себя. Свободным шагом он пересекает расстояние до столовой и останавливается у камина. Буйволиные рога, красующиеся над ним, поселят в Грэме осязание фантасмагории происходящего. – Вы ведь тоже чувствуете это, доктор Лектер? Не-ет, вы не можете, потому что не видите моими глазами...       – Я вижу, Уилл, – спокойно отвечает Ганнибал и впускает в свой голос больше теплоты. Он не сводит глаз со свежих ссадин и пятен грязи и крови на одежде юноши. – Вижу, что с тобой произошло. Скажи, ты запомнил тех, кто это сделал?       – Поверьте, мне незачем помнить их, потому что я и так вижу их каждый день. В школе, и после... А ещё по ночам, иногда снится. Они из параллели, те выродки, доктор Лектер. Терпеть не могу. Раньше понять можно было, из-за чего они так со мной... Хотя их, видно, раздражает не то, как я выгляжу, а моё присутствие в их поле зрения, в целом. Можете себе представить, я чувствовал то, что чувствовали они, пока избивали меня. Это бешенство, ярость. И боль, может быть. Серьёзно. Хотя откуда бы ей там взяться? Я как будто наблюдал за всем этим со стороны. Но хуже того, что я сам чувствовал себя виноватым. Как если бы вдруг проник в их мысли... Понимаете? Такое ощущение, что моё прошлое теперь переродилось в мою совесть...       Ганнибал хватается за каждое слово: за всё время их знакомства, Уилл впервые так разговорчив. Доктор не задаёт вопросов, не прерывает. Он пытается сообразить, как бы сохранить в памяти его речь, ведь под рукой нет привычного блокнота... И потому просто слепо вверяется ходу его мыслей. Ганнибал чувствует их течение, страсть. И то, как они раздирают этому мальчику не только разум. Сердце — тоже. А пыль, кровь и слёзы на нём самом являются тому подтверждением.       Речь Грэма становится всё бессвязней. Она бурлит и пенится ненавистью в нескончаемых рассказах обо всём, что он знает про тех парней из параллели. Периодически этот монолог касается и его самого: он спешит поведать доктору всё, что видит и ощущает изо дня в день. О неприязни. О боли и кошмарах. А ещё страхе. Страх за собственное будущее преследует его.       Мышцы на лице Грэма сокращаются. Сами по себе, точно не он управляют ими. Как в припадке. Взгляд уставлен в одну точку на противоположной стене. Лицо вдруг приобретает серый, землистый оттенок и сквозит выражением крайней степени отчаяния.       – Эта какая-то чушь, полный бред... – устало продолжает Уилл. Он складывает ладони и прижимает их к носу. – Ночью, иногда, ни с того ни с сего всё тело болью надломит, странно так... Настолько больно, что, кажется, не выдержишь давления. По моему, она исходит из головы... на пару минут. Потом проходит. Понимайте это, как хотите, хоть за полный абсурд: но в такие моменты я ощущаю рядом присутствие смерти.       Ганнибал подходит ближе и с осторожностью отводит руки Грэма от его лица.       – Посмотри на меня, Уилл, – пальцы правой руки невесомо касаются участка кожи под затылком парня, левой — обхватывают плоское запястье. – На меня, да.       Вынужденный контакт глазами с Лектером обрушивается грузом всего мира на плечи. И Грэм ощущает, как сознание уходит за границы.       – Сейчас с тобой творится такое, что не понимаешь, чему верить. Ты не понимаешь, обретаешь ли что-то или теряешь. И продолжаешь верить в то, что идёшь по правильному пути. Хочется быть верным себе, как бы ни было сложно, так? Значит, не отдавайся толпе, ведь ты художник. Но, пожалуйста, будь разумным.       Смущение, сквозившее в короткой дистанции между ними, охватит не только Уилла. Ганнибал, лицо которого вдруг станет непроницаемым, не воспротивится себе и обнимет этого слабого мальчика. Пальцы сами собой станут зарываться в волосы, гладить по голове. Следом, ниже — изведают подушечками рельеф грудных позвонков. Руки Грэма не ответят на это объятие. Он лишь вцепится в ткань белой сорочки Лектера и заметит, что сегодня её укрывает не сшитый по заказу клетчатый пиджак, а домашний халат. Тоже в клетку.       Сегодня доктор Лектер увидел в своём пациенте достаточно. Боль, так старательно прикрываемую гордостью; чувство вины, сожжённое совестью; спрятанную привязанность... И слёзы в воспаленных глазах.       – Я не смогу заплатить вам за сегодняшнее, – произносит Уилл немногим позже, сидя в кожаном кресле у камина и изучая синий потолок. – У меня нет денег. Сомневаюсь, что оплачу и следующие сеансы. Их же попросту не будет. Видите ли, мама сомневается в их правильности. Она сказала мне об этом два дня назад.       Воздух спальни сквозит запахами медикаментов. Ганнибал обрабатывает сбитые костяшки Грэма комком ваты, смоченным в растворе бензокаина. Он выглядит умиротворенным за этим занятием, однако нескрываемая самодовольная улыбка выдаёт его маниакальную страсть к длинным и худым рукам Уилла.       – Вы слушаете меня? Я сказал, что не смогу оплачивать свои посещения.       Ганнибал не слушает. Он увлёкся настолько, как если бы вместо того, чтобы обеззараживать раны своего пациента, принялся копировать один из шедевров старых полотен из собственного кабинета. А ещё его ненароком посещает мысль, что такие тонкие пальцы были бы отлично пригодны для клавесина... И, быть может, музыка, льющаяся из-под них, даже смогла бы выжать из Лектера слезу.       Как же сложно отпустить эти руки, на которых от тепла и боли уже успели вздуться вены... Ганнибал хочет забрать руки Уилла, чтобы затем, разместив под светом настольной лампы, перенести всё их изящество остро заточенным грифелем карандаша на шероховатую бумагу.       Когда доктор примется за ссадину на лице, Грэм поморщится, как если бы ощутил горечь местного анестетика у себя во рту.       – Доктор Лектер?       – В чём дело? – Ганнибал отставляет чашку с раствором и располагается на перешейке между подлокотником и спинкой кресла, в котором находится Уилл.       Лектер опускает ладонь на его макушку, упирается подбородком на собственные пальцы.       – Может, лучше поговорим с глазу на глаз? Как всегда, – Грэм напрягается. Он чувствует, как под рёбрами утихает и без того замедленный сердечный ритм.       – Это мой дом, Уилл, а не место, где я принимаю пациентов. Значит, комфорт обязателен. Включая, что ты отказался платить за сеансы, мы должны найти альтернативу, верно? Потому что тебе необходимо лечение.       – Ваше, доктор Лектер... Я знаю.       Грэм глубоко вздыхает. Удары, исходящие из грудной клетки, звучат глуше и ускоряются. От испарений спиртового раствора становится не по себе. Тошнота подступает к горлу. И Уиллу кажется, что Ганнибал видит перед собой его кардиограмму.       – Так что предложите?       – Раз материальных средств оплаты нет, то что насчёт того, чтобы стать мне...       («Да вы же сам больной».)       – ...Я буду поддерживать тебя, как друг. Давать советы. Согласись, в дружбе нет места алчности.       – Я плохой друг, – ответит Уилл спустя время. – Я эгоист. Мне, в общем-то, даже всё равно теперь, есть ли у меня друзья... Я плохой вариант для вас, доктор Лектер. К тому же, вы вряд ли смотрите на меня, как на друга. Скорее, как на мишень. Жертву.       Грэм взводит глаза и криво улыбается. Рука механически тянется к месту укуса на шее. И Уилл с ужасом понимает, что пока находился дома, совсем забыл о нём. В сознание, вместе с безумием Ганнибала, стоящего теперь позади, вторгаются ассоциации. Бордово-синий след на коже — грех и разочарование матери. Терапия — кабинет, обставленный антиквариатом. Доктор — тёплые руки и горький шоколад...       («...Пара долек горького вам не повредит. Угощаю из личных запасов... »)       Шоколад — желание, яд... Под вспотевшей ладонью скрипит кожаная обивка. Уилл теряет себя.       – Я принесу кофе, – бесстрастно и смутно звучит за спиной.       Грэм запрокидывает голову и удивляется, не обнаружив над собой лица Ганнибала. Он остался один в комнате. Знакомое приятное чувство. Он облегчённо вздыхает. Однако в мыслях безмолвно следуют переживания. Уилл вспоминает, о чём думал, когда доктор был рядом. И холод немого страха обжигает его разгоряченный разум.       Когда Ганнибал вернётся, то не найдёт Уилла в кресле. Обнаружит его вытянувшим шею у зеркала. Он самолюбивый, этот мальчик. Лектер, уверенный, что его не замечают, подбирается вплотную и накрывает свободной рукой глаза Грэма. Тот вздрагивает и вслепую ощупывает горячую чашку, вручённую неожиданно заботливым доктором.       – Так видишь что-нибудь?       – Нет, я чувствую... – Грэма пробивает на нервную дрожь — присутствие панической зыби.       – Что это?       – Она знает. Или... нет, всё-таки может... Догадывается. Скорее, она заметила.       – Кто? – Ганнибал наклоняет голову в вопросе и убирает руку с лица Грэма.       – Она, мама. Она ведь не звонила вам ещё насчёт прекращения сеансов? Ясное дело, потому что она поняла, теперь ей страшно... Потому что вы, доктор Лектер, не такой святой, каким можете казаться. Она вообразила себе там что-то, что вы — якобы личный Иисус — способны исцелить меня. А на самом деле это она таким способом хотела облегчить себе душу. И что же? Теперь, возможно, поняла, что поступила неправильно и уверена, что сама сможет помочь мне... Но, Господи, чем? Эта еда, что она готовит, святая, что ли? Да и она не поможет, потому что есть я её не стану. Вы спрашиваете, что я вижу? А что видите вы? Неужели того, кому нужна помощь? Заблуждаетесь, доктор Лектер... Мне ничего уже не поможет. Я не больной, я... Я в порядке.       Уилл дрожащими руками сжимает чашку. Он вперился взглядом в своё отражение в чёрной жидкости. Остальное размыло паром. Он создаёт воронку, хочет избавиться от самого себя внутри... Хочет убрать себя с дороги.       Кофе выплескивается на пол. Грэм не замечает этого. И того, что Ганнибал отошёл на пару секунд за одеялом и теперь набросил его ему на плечи. Только нервы, ставшие точно бешеными, владеют им.       Лектер прижимает Уилла к себе. Чашка выпадает из рук. Осколки со звоном разлетаются по полу. У мальчика подкашиваются ноги.       – Тебе, Уилл, помогу я.

***

      «В минувшую субботу на территории Таусоновской Старшей школы было найдено тело убитого ученика.       Его обнаружили на спортивном поле, обнажённым и прикреплённым к сетке футбольных ворот. Жертва была больше, чем просто четвертована. Она представляла собой некую композицию из отрезанных частей тела, соединенных между собой леской. Судя по всему, это является творением отъявленного психопата, так как головы убитого найдено не было. Вместо неё шею венчал череп быка со вставленным металлическим кольцом в носовые отверстия. Также из груди мёртвого подростка было вырвано сердце. Ко всему прочему, надпись, выгравированная на животе, гласит: «Загнанный». Не означает ли это, что, прежде чем прикончить мальчика, убийца продолжительное время выслеживал его?       По данным, полученным в результате дальнейших исследований, стало ясно, что подросток скончался от удушения. Помимо этого в его крови выявлено психоактивное вещество — амфетамин. Однако, по словам родственников мальчика, до смерти за ним не было замечено симптомов наркотического опьянения. Наоборот, он вёл вполне здоровый образ жизни и состоял в школьной баскетбольной команде. Тогда с какой целью убийце понадобилось вводить ему в кровь наркотик?       В итоге можно сказать, что преступление оставляет за собой достаточное количество странных вопросов, на которые следователи пока не способны дать каких-либо вразумительных ответов. По всей видимости, злоумышленник пользовался перчатками, поскольку отпечатков пальцев с кожи жертвы выявить не удалось.       По факту обнаружения тела возбуждено уголовное дело по статье «убийство». На данный момент тело подвергается криминалистическому анализу. Ведётся поиск возможных улик».       Очки Уилла Грэма скользят к кончику носа. Он снимает их с лица совсем и продолжает всматриваться разрушенным зрением в страницы газеты. Напрасно. Остальная хроника его взволновать не может. Самое главное он узнал — в его школе произошло убийство. И, кажется, по описаниям, приведённым в материале, он догадывается, о каком именно ученике шла речь...       Грэм жалеет, что проспал вчерашнее субботнее утро. Ему бы так хотелось взглянуть на своеобразное искусство того «отъявленного психопата». Идея разделить парня на конечности нравится Уиллу. Прежде он ни разу не сталкивался с настолько красивыми преступлениями. Что-то близкое по отношению к себе находит он в нем.       Этим воскресным полднем Грэм упивается в молчаливой компании отца, сидящего напротив за столом и читающего газету. На запах жареных сосисок с его тарелки сбежалась вся разномастная дворняжья свора. Они, как всегда, чувствуют себя довольными, растянувшись на подушках у электрокамина.       Камин... От него не исходит такого живого тепла как от того, что находится в столовой доктора Лектера. Камина, где брёвна, ломаясь и обращаясь в пепел, трещат от пламенного горения. В голову Уилла слепо врывается мысль о том, возможно ли вообще полностью сжечь кости... И со дна разума всплывает образ буйволиных рогов, размещённых над камином Ганнибала.       С их последней встречи прошло больше трёх дней. В тот вечер Грэм пообещал своему доктору делать всё, как он скажет. Потому что именно он, доктор, знает, как необходимо.       Это больше, чем просто лечение. От такой мысли у Уилла проходит по затылку лёгкая зыбь. Он, сжимая пустую чашку обеими руками, силится вытянуть из неё последние остатки тепла.       В этом доме тепло приходится добывать. Здесь не так, как там. Оно попросту не возникнет, не материализуется из спёртого воздуха гостиной. Комнаты, где как и всё прочее, замерла в своей обывательщине жизнь.