Анестезия

      – Самое главное в приготовлении сердца — его свежесть, – делится секретом Ганнибал, казалось, будто бы с самим собой. – Сердце телёнка должно быть свежим. Оно нуждается в хранении в ящике со льдом, как орган для пересадки. Не может быть и речи о том, чтобы переморозить его или дать заветриться...       Уилл Грэм не слышит всего этого. И не видит. Он не смотрит. Ни на то, что сердце с лёгкостью умещается в ладони. Ни на то, как руки Лектера тщательно промывали его под струей воды, как его пальцы надавливали и гладили, избавляясь от сосудов, сгустков крови и жира по краям. Грэм не видел, с каким изяществом управлялся Ганнибал, обращаясь с этой не так давно трепещущей мышцей... И жестокостью. Такой же эстетичной, как он сам.       На улице стемнело и похолодало. Уилл стоит у окна, прижавшись лбом и щекой к ледяному стеклу. От его мерного дыхания оно запотевает. Виды в потёмках размыло паром. Смотреть не на что. Но он не обернётся.       Уилл не посмотрит, как Ганнибал надевает белоснежный фартук поверх такой же рубашки. Не видит, как его руки, обнажённые до локтей, завяжут его, а после вновь примутся за сердце.       За стеклом отчего-то вдруг потухнут фонари. Теперь в отражении видно всё. Орган на разделочной доске, ущербный и истерзанный; нож, делающий надрезы; последнюю кровь, вяло вытекающую из мышцы. И лицо Лектера, которое в своей совершенной хладнокровности обращено ко всему этому. Краем глаза он поглядывает на своего гостя, в то время как гибкие пальцы уже фаршируют сердце шпинатом и грибами.       – На днях в школе на биологии была лекция об анатомии животных, – тихо произносит Грэм. – В среднем, сердце телёнка грамм семьсот весит. А ваше, доктор, тянет разве что на триста. Кстати, вы недавно очень помогли мне... Спасибо.       – А-а, ты о том загнанном мальчике? – отражение лица в стекле возникнет из тени с видом преисполненного спокойствия и удовольствия. Ганнибал опускает ладонь на худощавое плечо Грэма и с улыбкой смотрит в его глаза, полные печали. – Это было так скучно, не благодари. На него потребовалось лишь пара ампул стимуляторов. Жаль только тот череп. Он дорог мне как память...       Уилл не спешит откинуть мягкую ладонь. От неё исходит тепло. И плевать, что секунду назад она согревала безжизненный орган.       Опустошенность и доверие — вот что исходит от Грэма. И Лектер чувствует это. Он наклонится ближе. Отросшие пряди кудрявых волос коснутся его щеки. Приятное чувство вознесёт.       – Не боитесь, что из-за этой «памяти» вас уличат?       – А ты не боишься, что меня уличат?       После этого встречного вопроса Ганнибал возвращается к разделочной доске, где продолжает фаршировать внутренность. Затем перекусывает нить и начинает обвязывать уже нашпигованное грудиной сердце.       – Они не узнают, – вдумчиво говорит Уилл, чувствуя, как начинает зябнуть.       И это чувство возникает не от холода. Он боится.       «Чувствуешь это? Да».       Чья-то кисть со скрученными морозом пальцами точно запустится в его внутренности. Покроет всё корочкой льда вплоть до пищевода. До боли. И змеи под его кожей очнутся ото сна и запоют. Это вены на руках всё чаще стали вздуваться без причины.       Грэм слышит, как работает механизм обогрева в духовом шкафу. Пахнет тимьяном и немного корицей. Сердце уже заняло своё место внутри. Теперь оно снова горячее, как если бы в нём снова кипела жизнь. Его последняя кровь, вытекая, шипит на поверхности противня. Грэму подумается, что если теплота способна на время оживить даже мёртвые ткани тела, то что она может сотворить с душой?       Ощущение теплоты чувственно и приятно накроет спину. Зыбь сквозных мурашек взбежит по позвонкам. Игра на контрасте.       – Доктор Лектер?       – Да? – прозвучит коротким аккордом почти у самого уха.       – Жестоко дарить органам вторую жизнь, когда тело, в котором они находились, уже сковало мёртвым холодом, вы не находите?       – Не забывай о том, что всеми органами управляет разум. И если твой ум, Уилл, всё еще обложен холодом, то он мне интересен.       – Вы о самоконтроле? Он не прекратится. Как и голод.       Руки Лектера перемещаются выше, перехватив узкие предплечья Грэма. Тот вдруг не без тени страха обнаружит, насколько они сильны. Руки, способные одним движением сломать ему, Уиллу, позвоночник.       Ганнибал Лектер любит всё красивое. У доктора есть слабость к тем вещам, которые он считает красивыми. И у него особый, свой взгляд на красоту. И Уилл, — тонкокостный, нервный и гордый, — под этот взгляд подходит. Он разрушает себя. А красоту разрушать недопустимо. Это непозволительно даже для её создателя. Единственное, что Ганнибал понять не может, как его еда — такая же красивая и изысканная в своей подаче, как этот мальчик, — может навредить?       Доктор пытается помочь. Еда не помешает. Она не разрушит.       Наклонить голову и нежно коснуться руки. Уилл никогда прежде не был таким покорным. В то время, пока разум замирает в страхе, сердце бьёт набатом, сам Уилл теряется. Он не может противостоять блаженному теплу. И ароматам. Табак и горький шоколад — его доктор верен себе.       Ладони Грэма, широкие с тонкими фалангами, накрывают собой крепкие руки Лектера, обнимающие его со спины.       Уилл пробует довериться с той же силой, с какой Ганнибал пробует любить.

***

      Сердце, ставшее коричневым после запекания. Белая керамика тарелки в роскошном убранстве. Плоские кисти Уилла Грэма прямо лежат по её краям. Он смотрит на три тонко нарезанных ломтя розоватых в середине и грибную начинку с проглядывающей зеленью шпината. Взгляд Грэма сочится подозрением. Лекарство, сделанное его доктором из его же врага. Это приготовили специально для него. Его мать на такое не решилась бы.       Рядом с тарелкой стоят два высоких бокала с водой. Ни один приём пищи не обходится без этого ритуала. Уилл медлит. В маленьких глотках он опустошит каждый прежде, чем коснётся приборов. И снова отложит.       Стекло пустого бокала пропускает через себя Ганнибала, сидящего на расстоянии вытянутой руки. Он наливает себе вино и улыбается, приглашая к трапезе. Лучше бы он этого не делал. Приторно располагающая улыбка Лектера вселяет ещё больше сомнения в душу его гостя.       («...В среднем, сердце телёнка грамм семьсот весит. А ваше, доктор, тянет разве что на триста...»)       Это не сердце. И оно не телячье. Это жизнь человека, боль которого он, Уилл, чувствовал. Даже чтил себя за это виновным.       – Я жду тебя, Уилл. Или ты вынуждаешь меня к тому, что было в прошлый раз?       Будет обидно, если этот горделивый и измождённый в собственных мыслях мальчик так и не попробует. Начинить эту внутренность было многим легче, чем начинить ею же ему глотку. Однако он не позволит себе такого отношения к еде, приготовленной Лектером, так же, как сам доктор держит себя в руках по отношению к Уиллу.       Пальцы Грэма вновь оборачиваются вокруг приборов. Он начинает есть грибы, выбирает зелень. Уголок рта Ганнибала слабо дёргается подобием улыбки. Он глаз не сведёт с этого мальчишки, пока на его языке не окажется главное украшение стола — сердце убитого ученика Таусоновской Старшей школы... Сердце того, кто обрёк его пациента на саморазрушение.       Ссадина на скуле Грэма с такой же, как на том органе, запёкшейся корочкой, напомнит о произошедшем чуть больше недели назад.       Да, чувствовать набухающую жилку на шее того смельчака было скучно по сравнению с приготовлением его сердца. Как правило, готовить всегда интереснее, чем убивать. Хотя и последнее Ганнибал делает не менее изящно.       Злато-карий взгляд Лектера хищно падёт вниз, после — медленно, наслаждаясь моментом, — поползёт вверх: его гость положил в рот кусочек запечённой внутренности. Ганнибал довольно улыбается и принимается за еду сам.       Стрелки часов образуют собой прямой, равный угол. Одно время. Их время. Равное в своей пропорции так же, как теперь равны они между собой. Эти два человека напротив.       Равные.       Уилл Грэм пробует сердце на вкус.       Ганнибал уже попробовал сердце. Его, Уилла. Только в другой, непривычной ему манере. Манере созидать, а не поглощать. Манере любить.       Глаза напротив. Они друг с друга не сводят взгляда. В звучании столового серебра о дно тарелок сквозит закономерность. В пространстве между ними теплится запах корицы и тимьяна. И вина немного. Аромат теплоты.       Грэм считает. Он ведёт подсчёт тех кусочков сердца, что скользят по его пищеводу. Считает судорожные движения гортани в попытке проглотить. На счёте «восемь», кажется, будто бы им нет конца... Челюсти выполняют механические движения. Уилл чувствует, как горло отказывается глотать. Он думал, это пройдёт. Думал, что после двух-трёх кусочков ощущение неприемлемости выпарится, подобно алкоголю.       И он ошибся.       Это не пройдёт даже на счёте «десять». Гораздо легче есть не зная, из чего приготовлено блюдо, не правда ли?       Нет, он не ровня Ганнибалу. Его разум не способен принять эту еду. Не желудок. Разум. Он отказывается.       Ганнибал наслаждается пищей и зрелищем. Его гость, что так привередлив в пище, его мальчик, в своей маниакальности в счёте достигнувший пика, ест... Он делает это сам. Лектер улыбается. И щурится в удовольствии. Его чувства, как и его еда, прекрасны. И он просто не может отказать себе в возможности сделать этот момент ещё более красивым.       Отложить приборы, пройтись салфеткой по губам, приподняться с сиденья стула — всё это он проделывает в миг. Затем наклоняется через стол и, на секунду нырнув в прохладный омут глаз Грэма, убирает непослушную кудрявую прядь с его лба. И губы Ганнибала прикасаются к тому месту, где она только что находилась.       Ещё немного задержаться в этом касании. Теперь можно продолжать трапезу.       Осознание Уилла отпечатается, расплавится на бледной коже от случившегося. Нервы спрыгнут. И капелькой страха заскользят с виска. Покажется не важным всё навязчивое: и стены, чёрные и обступившие, и рога над камином, и серая клетка костюма напротив, и величина узла дорогого узорчатого галстука. Даже волосы Ганнибала, уложенные слишком аккуратно, не помешают Грэму впустить в свой разум этот поцелуй. И защемить его, как можно крепче, чуткой памятью. А сердце, — холодная глыба — так и замрёт. Ему тоже многого хочется. Однако Уилл сохранит лишь в памяти ту теплоту, сквозь кожу проникшую в мозг.       Уилл чувствует, как впустил Ганнибала в себя. Теперь он контролирует его. Вплоть до последнего нерва.       – Вы этого добивались, доктор Лектер? – спросит он, уверенный, что Ганнибал, как и всегда, видит его насквозь. На тарелке останется лежать последний кусок запечённой внутренности.       – Чего я добивался? – Ганнибал застынет с вилкой у тонких губ. – Если ты о еде — то да, именно этого. Не смертельно, правда? Прекрасная пища, как и прекрасная музыка, услаждает разум. Или ты, Уилл, считаешь моё сердце отвратительным и пресным? – отправляет кусочек в рот и проглатывает. – Тогда не стоит забывать, что мы одинаковы.       Уилл Грэм — это наваждение Лектера в чистом его виде. Фетиш, страсть. И навязчивая идея, способная довести до постыдного абсурда. Нет, Ганнибал добивался не этого. Он хочет большего. Стереть чёрный цвет с его холодного сердца своей религией — вот что реально. Стереть и изменить его. И ему по-прежнему интересно, как он сможет добиться такого от этого мальчика.       – Всё до последнего, – помолчав, продолжит Ганнибал. – Ты, Уилл, должен съесть всё.       – Иначе что, умру?       Уиллу хорошо удаётся скрывать свою неприязнь к еде на тарелке. В последнем его вопросе не было и намёка на то, как тяжело даётся каждое движение гортани. Отвращение накатывает волнами. Последняя чувствовалась особенно сильно — его чуть не вырвало. Невозможно в раз изменить свои мысли. То, что действительно важно, сейчас у него в голове — это не настоящее телячье сердце, как было заявлено. Было бы куда лучше, если бы в тот день его не подтолкнула банальная случайность поднять глаза к отцовской газете.       Однако справедливость есть. Доктор сдержал обещание. Доктор помог. Теперь и ему, Уиллу, нужно сдержать своё — стереть и заменить свои чувства.       Но как трудно забыть о том, что он ест. Он просто не способен. И волна антипатии, подступившая к его горлу, ему в который раз об этом напомнит.       – Так банально, – Лектер покачивает бокал за ножку, наблюдая за Грэмом сквозь всплески алой жидкости за стеклом. – Люди верят всему, что им говорят. Но ты, Уилл, отличаешься. Ты веришь в то, что придумал сам, подобно религии. Думаешь, что это правильно. Эти навязчивые мысли о том, что ты ешь, не дают покоя, ведь так? Ты считаешь сейчас? Не удивительно... В прошлый раз мне не пришлось уговаривать тебя съесть всё до последнего. Вынудить — да, но... Всё потому, что ты не знал? Не знал, что лежит на тарелке?       Кусок, находившийся на языке во время этого вопроса, Уилл проглотит механически, не жуя. И горло лихорадочно сожмётся. Оно, как и разум, отказывается принимать это.       – Это ты, Уилл, вынудил меня приготовить их. Ты виноват. Ведь ты не ешь человеческую пищу. Ты предпочитаешь их самих. Сначала поглощаешь их разум, действуя своим видом на нервы, теперь... Единственный выход — доесть до конца. Просто прими это, как необходимость. Во всяком случае, это приятнее, чем принимать таблетки, – улыбается Ганнибал. Нахально и едко.       Вкус мяса с того вечера вспыхнет в ярком воображении Грэма. Мяса из того злосчастного супа. Он вдруг почувствует, что не прочь бы съесть его снова: таким немыслимо приятным было оно на вкус. И эта мысль подденет желудок кисловатым сгустком холода.       Вот он — настоящий яд. Сейчас он находится перед ним с бокалом вина. Ядовитое безумие Ганнибала проникло не только в разум Грэма. Он вошло куда глубже: в сосуды, вены, кости... Яд заполнил собой весь его организм. Он превращается в его религию.       Новая волна, подобно кислоте, обожжёт глотку. Уилл невольно подскочит со стула.       – До конца, Уилл. Останься и доешь.       – Позже, – сжато, сквозь зубы. И следом добавляет едва слышно: – Я сейчас вернусь.       Грэм покидает столовую, едва держась на ногах. Его зыбкий уходящий шаг Ганнибал выстилает последним сочувствием, нежностью. Самоконтроль мальчика сдал позиции — невообразимо... Его уход из комнаты — тщетная попытка сохранить то, что осталось от воли.       Доктор пытался. Его отношение к Грэму сквозило заботой и внимательностью матери, настойчивостью отца и даже доверчивой чуткостью возлюбленного. Однако теперь всё это вырвалось в воздух, какой Уилл больше не может выдохнуть. Ганнибал Лектер стал для него проповедником. Проповедником той религии, что вымоет и очистит его шрамированную душу. И покажет, где из неё выход.       Чёрный кермогранит облицовочной плитки остудит. В пространстве ванной комнаты воздух другой. От него веет холодом. Уилл наконец может выдохнуть. Сидя на полу, прижимая к груди колени, он станет плавить лбом обкладочные потёмки керамики. Гортань пропускает воздух. Спазмы прекращаются.       Но на какой промежуток времени?       Уилл Грэм запрокидывает голову и встречается с собой: на потолке, подсвеченным софитами, отливает зеркалом плитка. Кожа, сверкающая белым мрамором; землисто-лиловый цвет губ; волосы, которые в подобном освещении выглядят темнее... Этот вид, как и всегда, на редкость изношен болезнью. Это он, Уилл. Он в порядке. Или потрёпан порядком. В области вокруг глаз от избыточной нервозности уже успело залечь неестественное воспаление розовато-земельного оттенка.       Уилл не видит себя в отражении. В зеркале кто-то посторонний. Он пронзительно смотрит и что-то требует нездоровым взглядом. И он так же, как и Лектер, видит Грэма насквозь. Видит его красные глаза. Видит, что он скрывает любовь, смешанную с болью. Видит, что эти чувства прикрыты гордостью. Ещё он видит по-прежнему недовольного собой человека.       Нет, этот «кто-то» далеко не посторонний. Грэм видит не кого-то другого. Он видит себя...       Того настоящего, которого не принимают окружающие. Они никогда не поймут его.       Как бы сильно Уилл не был болен, но таким он никогда не страдал. Он хочет вызвать рвоту. Стало известно, что тот, посторонний Уилл, требует. Хочет есть пищу, приготовленную Ганнибалом. Человеческие органы. Они нужны ему, как сам Грэм нужен Лектеру. Не потому, что они его вылечат. Попросту они ему нравятся. И от этого становится тошно.       Откинуть крышку и сидение унитаза, уткнуться покрепче в пол острыми коленями, просунуть несколько пальцев в рот, надавить на корень языка — разве это так сложно? Всё это чушь, но последний жест... Уилл Грэм слишком брезглив для этого.       Мысли, — постыдные, едкие — закрадываются в голову. Нервы стонут, колотятся. А Уилл, иссечась всем этим бредом удушливым, корчится над фарфором. Ноги быстро затекают. Идёт очередная попытка заставить себя нажать на то место... Снова провал.       Расцарапанный язык, склизкие и влажные пальцы... До Грэма только доходит, что он не вымыл руки прежде, чем засунуть их в рот. Может развиться инфекция. Такими темпами к его основной болезни прибавится мизофобия*. Тогда, на радость тому «постороннему», без Ганнибала не справиться.       Уилл ощущает себя вытоптанным.       Надо очистить себя. К чёрту всё. Плевать на навязчивое, чистое. Плевать... Вот то, что сейчас действительно важно. Если он, Уилл, хочет быть верным себе, а не человеку из зеркала, то этим и следует заняться.       Перед его глазами вода в унитазе ловит блики от софитов. Всё по новой: пальцы, язык... Грэму нестерпимо хочется вымыть руки. Стереть жёсткой щёткой до крови, выдержать в хлоре, но только бы избавиться от грязи.       Доносится шаг. Размеренные и чёткие звуки каблуков дорогих фирменных туфель. Нервы Грэма ударяют в мозг, разметаются отчаянной чечёткой.       Он смог. Заставил себя нажать с силой на то злополучное место. Рефлекс следует необратимо. Драконий позвоночник Уилла по-кошачьи изогнут. Глотку сковывает спазмом, желудок поддевает желчью... И что-то кислотное, ядовитое рьяно движется вверх по пищеводу. Грэм автоматически отдёргивает руку и опирается ей за край унитаза.       Сердце дрожит, бьётся где-то в гортани, дыхание спирает... Явственная нехватка кислорода и едкие выхлопы, обжигающие горло — вот что чувствует Уилл. Его рвёт.       – Что же, прекрасно... – с непроницаемым лицом произносит Ганнибал, стоя в дверном проёме. Его взгляд скользит по проступающему через клетчатую рубашку позвоночнику Уилла, после — ниже, затрагивает крестец и копчик. – И как часто вы подобным развлекаетесь?       К слуху доносит всплески воды. Следом — хрипы и кашель. Секундой позже уже слышны чахлые всхлипы.       – Тише, Уилл, тише... Всё в порядке?       Грэм поднимается с колен, вытирает губы рукавом. Насупившись, он исподлобья смотрит на Лектера. Тем временем тот, приблизившись, тщательно вытирает одноразовым полотенцем Уиллу пальцы, а другой ладонью трогает ему лоб.       – Уилл? Всё прошло, слышишь меня? Тебе уже лучше.       Рукой, которой так и не довелось побывать в полости рта, Грэм загребает волосы со лба, укладывая назад. Его зрачки расширены, кожа ещё бледнее. Он шумно дышит. Разум, как и желудок, чист. К тому же это очищение не могло не затронуть бесконечной черноты его сердца.       Уилл чувствует себя хорошо.       – Я понимаю тебя, Уилл, иногда такое случается со всеми...       Нет, это не Уилл. Это кто-то посторонний. Человек из зеркала. Настоящий. И он так же требовательно, как смотрел на прежнего Грэма, теперь смотрит на Ганнибала.       – Я хочу есть.       – Я не удивлён, – довольная улыбка Лектера и чуткий взгляд не заставят себя ждать.