Анестезия

      Дома нет никого. С очередным облаком выдуваемого через бескровные губы пара эта мысль не производит, как раньше, впечатления. Наоборот — сейчас Уилл Грэм особенно нуждается в ком-то, с кем можно поговорить.       Только что он убегал. Бежал к дому со всех ног. Небывалый страх пробрал его до холодного пота.       Поспешно вынутые ключи выскакивают из кармана вместе с несколькими центами. Собирать помонетно всю мелочь нет времени. От страха холодеют ступни. Изломанная дрожью рука не сразу попадает ключом в замочную скважину. Нервы колотятся, бьются отчаянием где-то в гортани. Наконец слышится щелчок замка. И из-за двери по-домашнему чем-то приветливо веет. Но перед тем, как войти, Уилл загнанно оглядывается за свою спину в поисках призрака.       Парень на противоположной стороне тротуара не шелохнётся. Он знает, что Грэм и без того его видит. Последним спасением является тот факт, что в своём доме Уилл — единственный, кто может быть призраком.       Но надолго ли?       Собаки счастливо встречают. И тянутся, и вьются, и мечутся, попадая под уставший шаг. Уиллу приятно коснуться мягкой шерсти. И уцепиться глазами за чуткий и преданный взгляд каждой из них. До того момента, пока его собственный не наткнётся на то, что никак не вяжется с дотошной обстановкой кухни... Сизый ратин пальто. Человек в нём медленно оборачивается. И Грэму становится не по себе: и страшно, и приятно одновременно. Ему нравится видеть Лектера на своей кухне.       Уилла Грэма вдруг охватит порывами. Искажёнными и смешанными. Обрадоваться, невольно податься вперёд, но замереть на половине одного оставшегося шага — таковы они в механизме своего действия, — короткие вспышки любви, вызвавшие у Ганнибала вяжущую улыбку. Уилл сам не осознаёт, как его руки прорезают воздух в жесте скорых объятий, пока в игру не вступает прохлада разума. И слабые пальцы лишь робко касаются руки доктора.       Теперь Ганнибал у него в гостях. В сознании зарождается чувство власти. Неокрепшей, но, тем не менее, власти.       – Что вы здесь делаете, доктор Лектер?       – Я беспокоился, Уилл, – Ганнибал мягко перехватывает запястье и чуть кренится вперёд. – Беспокоился о тебе.       – Как вы сюда попали? Нет, остановитесь, я... Вы реально здесь находитесь?       – В чём дело? Почему тебя это волнует?       – Просто посмотрите, что там за окном, напротив. Выгляните в окно, всё увидите... Он там стоит.       – Что видишь, Уилл? Там нет никого. Странно, казалось, тебе стало лучше...       – Да, мне лучше... Намного. И я здоров, но не это важно. Скольких ещё вы убили?       Нечто на грани абсурда — вот то, что происходит в этой комнате. И Уилл тоже на грани. Страх за себя и притяжение к Ганнибалу вот-вот сорвут нервы с дистанции. Грэм чувствует его силу и замирает перед ней. В равной пропорции, насколько этот человек, стоящий так близко, может защитить, он так же может и уничтожить.       – К тебе это никакого отношения не имеет, – отвечает Лектер и проводит большим пальцем по иссушенной коже тыльной стороны ладони Грэма.       – В самом деле? Тогда с кем вы два раза делили свой ужин? Что он хочет от меня? Я знаю, он сейчас там, стоит и смотрит... Чтобы я ему сердце вернул? Интересно, какое ему придётся по вкусу больше, ваше или моё? Скажите, доктор Лектер, вы бы его тоже съели? Вроде как, неважно, чьё, хотя так даже поэтичнее выходит... Что скажете?       Ганнибал точно бы не слышит этого вопроса. Или не хочет замечать его. Под своими пальцами он ощущает лишь сухость руки Грэма, её истощённость. Чувствует рельеф вздувшихся от панических атак разума вен. И теплоту. Это даже кажется неестественным. То, что жилистые руки этого мальчика могут становиться тёплыми в приступе истерии. Свободной ладонью Лектер дотрагивается до его лица, гладит впалую щеку. И тут же встречается взглядом с глазами, полными страха и жадного любопытства.       – Что ты видишь, Уилл?       – Я не знаю... так, кажется, но... Я вижу мертвеца, доктор Лектер. Вашу добычу.       Вывод, напросившийся после этих слов, молча отпечатывается в лице Ганнибала озадаченностью. Его лечение дало обратный результат: помимо паранойи, основанной на подсчётах, прибавились галлюцинации... В их корне, вероятно, лежат навязчивые мысли о еде, какие у Уилла постоянно. И вместе это приводит к помешательству. Но это не заботит Ганнибала. Куда более занимательно, что его пациент начал что-то испытывать и перестал быть хладнокровным. Самое время приступить ко второму этапу терапии. Терапии, основанной на доверии.       Ганнибал пытается стать как можно незаметнее. Превратиться в шорох и сплошное осязание. Впрочем, в этом нет нужды. Уилл не различает его действий. Само его присутствие — вот что важно.       Его доктор рядом.       Кудри на затылке Грэма вздрагивают от шелеста чужого дыхания. В коротком пространстве между ними и профилем Ганнибала ярко слышен ментоловый запах дешёвого шампуня. И Лектер цепляется за него. Растягивает губы в очарованной улыбке. Ему неудержимо хочется приподнять непослушные пряди волос и попробовать кожу на том самом участке, что за ухом. Однако он лишь снимет пальто с Уилла. Профессиональная внимательность к деталям отметит на чёрной ткани с десяток налипших волнистых волосков — частицы собачьего подшёрстка.       – Итак, Уилл, – ровно обращается Ганнибал, стоя за креслом в гостиной, в котором находится виновник некстати начатого сеанса. Ладони доктора в своём умиротворяющем жесте разместились на его плечах. – Боюсь, тебе придётся подробно пересказать о том, что видел.       Это место непригодно для подобных процедур. И Уилл это понимает. К осознанию причины, по которой его доктор нашёл себе место не напротив, а сзади, его подводит факт недавнего наличия собак на мягкой мебели. Доктор не хочет, чтобы их шерсть прилипла к его дорогому костюму.       Негромкий, но до жути навязчивый электрический камин донимает своим шумом. С перерывами в несколько минут воздух прорезает писк собачьей игрушки. Грэм не может собраться с мыслями. Его разум, помимо присутствия Лектера, теснит нагретый воздух.       – Считаете нормальным, что с виду я будто бы не с вами говорю, а с ними? - он обводит нервически насмешливым взглядом всю свору.       – Я считаю, что моя специальность обязывает меня работать где бы то ни было. Детали я всегда выбираю сам, и потому не обязан в точности воспроизводить ситуацию, в которой проходили все наши беседы, – с этой фразой кончики пальцев психотерапевта с усилием надавливают на ключицы. – Знаю, здесь это сложно, но попытайся расслабиться. Расскажи, что ты видел.       – А ваша профессия не обязывает вас передавать, скажем, особых пациентов к работникам той же направленности? Обещайте, доктор Лектер, что не отправите меня в психбольницу после сегодняшнего.       – Я заверяю, – прозвучит у самого уха. Горячий воздух чужого голоса. Теперь уже не чужого.       Ганнибал Лектер перестал быть тем, кого следует относить к посторонним.       – Полагаю, я первый, на каком были испробованы такие методы лечения... – Грэм вздыхает и старается улыбнуться. Улыбка выходит натянутой. – Вы думаете, нет... Только решали подумать, что в выбранной терапии что-то пошло не так. Предполагали, что этим всё может обернуться? Я — нет. Скорее, оно совершенно, ваше лечение, в своём исполнении, а я... Не так совершенен для него, как хотелось бы, раз не смог переварить и впитать его. Но уже лучше, действительно... Стало лучше. Во всяком случае, я больше не вижу в еде врага. Мне теперь всё равно.       – Цифры, Уилл, – подметит Ганнибал, опустив взгляд к его запястью.       – Они не мешают мне жить, как считают остальные. Такая же привычка, как у вас, допустим, завязывать галстук таким большим узлом... – прозвучит с презрительным холодом. – Давайте о людях. Мёртвых. Почему я его вижу?       – Как часто?       – Почти постоянно, если на улице, – косясь в сторону окон, с тенью страха в голосе сообщает Грэм. – Дома — только во сне. Сегодня весь день не ел ничего, потому что снова снилось, как я ем с чьих-то рук его сердце. Оно было живым, доктор Лектер. Пульсировало, кровоточило... И я откусывал. С жадностью. И видел его. Такого на себя совсем непохожего с этой дырой в груди... Проснулся от страха, кажется, на дрожь пробивало. И противно, и страшно... Мама беспокоится, что я почти не ем четвертый день. Но да разве ей о таком расскажешь?..       – Сны — это отражение желаний, которые вызывают в нас неоднозначные чувства.       – Не хотите ли вы сказать, что будто бы я не прочь провести с вами ещё один ужин?       – Не я об этом заговорил, – даже не видя лица Ганнибала перед собой, Уилл чувствует, как он одобрительно улыбается. – Что было на улице, Уилл? Что ты видел?       – Я знал, что вы сегодня придёте за мной. Слышал во сне ваш голос, – со спокойной отвлечённостью произносит Уилл и взводит глаза вверх, к доктору. – Руки, с которых я ел, были вашими.       Ганнибал Лектер отвечает, что это неудивительно, после всего испытанного Уиллом в тот вечер. Неудивительна и сама реакция доктора на эту подробность — нескрываемая довольная улыбка. Ганнибал и не попытается её скрыть, потому как уверен, что Уилл не видит.       Не видит, да. Но ощущает это столь же явственно, как и то, что сильные пальцы Лектера в своих попытках расслабить делают ему больно.       («В твоём состоянии синяки на теле могут возникать по причине слабых стенок сосудов из-за плохого питания...»)       Незачем просить остановиться. Эти отметины не говорят. Они кричат о собственности.       Уилл продолжит рассказывать. Он заговаривает о галлюцинациях. В его глазах, в воображении (таком ярком!) образ парня с газетных полос искрится и тлеет в своей сердцевине. И Грэм в миг переживает всё заново. Маятник подсознания отматывает время назад. От первого съеденного кусочка до первого появления призрака.       Путаются числа.       Доктор не со зла. Уилл сам просил назначить лечение.       Парень на обочине. В бесцветном голосе Уилла речь идёт именно о нём. Что между его рёбер сквозит холодом чернь, что сквозь него, постылого, идут прохожие, что он в той же самой одежде, в какой Уилл его помнит. Этот парень, которого клеймили загнанным, не моргает. Больше не может. Зато смотрит отовсюду, но никогда не подойдёт близко. Боится, кажется...       Сколько всё это продлится?       Тот, что превратился в призрака, больше не разжимает губы по пустякам. Разговаривать ему не о чем. И некого оскорблять. Даже среди друзей он превратился в обывателя. По словам Грэма, это никчёмно и жалко — стать таким невидимым. И пускай сам он, Уилл, забылся и не чувствует реальность, но он не умер. И у него нет черноты.       Есть сердце. Бездарное. Но ему тоже многого хочется.       Страх заходит за пределы. Он сжимается в горле комом всякий раз при виде призрака. В мертвых нет ничего особенно пугающего. За исключением того, когда мертвец становится живым и начинает идти за тобой. След в след. Это жутко — видеть живых мертвых...       Ганнибал Лектер выходит из-за спинки кресла и неслышно ступает на ковёр. После рассказанного он стал незаметен для Грэма. Будет игнорироваться им и следующие несколько пронзительно долгих секунд. Прежде, чем Ганнибал не окажется на уровне его торчащих сквозь брючную ткань колен, внимания оказано не будет.       – Что вы, доктор, встаньте... Я не стану платить за чистку вашего костюма, – с бессчастной усмешкой произносит Уилл. – Если он, конечно, ей подлежит.       Ганнибал кажется смиренным, опустившись на одно колено. Волосы спадают ему на лоб, и оттого лицо приобретает выражение слабой грусти. В его взгляде на Грэма, кажется, таится некая сочувственность.       Он смотрит снизу вверх на мальчика. Берёт его худые руки и зажимает их в своих тёплых ладонях. Затем подносит вплотную к лицу. Тонкие губы касаются костяшек, скользят вниз, целуют длинные и сухопарые пальцы... И в этой наступившей нежности Ганнибал не отводит от Уилла глаз. Он изучает.       Уиллу Грэму нравится происходящее. Пожалуй, слишком нравится, чтобы осознать в полной мере. Он чувствует и видит иного доктора. Такого, каким его никто и никогда не знал.       Своим.       В этом тонком касании губ к руке секунды тянутся долго. И с их течением Уилл приходит к выводу, что доктор полностью подчинил его себе. И теперь своим покорным видом точно бы обязывает Грэма ступить на его сторону и стать таким же. В чём, впрочем, нет необходимости. Грэм уже стал. Теперь он всем своим бездарным сердцем зависит от своего доктора.

***

      Уилл Грэм наблюдает за тем, как Ганнибал втирает в кожу его рук увлажняющий крем.       Доктор по-прежнему рядом с ним, в его доме. Сидит на подлокотнике его кресла, закинув ногу за ногу, и совершает однотипные действия. Грэм видит, как он большим пальцем придерживает ему ладонь, слегка массируя, остальными — тщательно распределяет крем от выпирающей косточки на запястье до надтреснутой кожи на костяшках.       На тонких кистях вздуваются вены. Они, как и мысли, не лгут — Уилл действительно позволил Ганнибалу увлечься. Ведь его руки — это наваждение Лектера. Каких только махинаций не проделывали они в его навязчивых мыслях. Тех, каких он больше не стыдится.       В жарком воздухе смешиваются запахи эфирных масел. Ганнибал обрисовывает синеватые дорожки набухших вен краем большого пальца. Затем поднимает свой одержимый взгляд к их обладателю. Уилл закрывает глаза, чтобы этот взгляд не видеть.       Не о чем спрашивать. Больше ничего не нужно. Пусть доктор продолжает делать то, чем занимался. Пусть просто касается кожи.       Едва ли он посмеет остановиться. Ганнибал хочет чувствовать кожу Уилла под своими пальцами. Не только рук. Чувствовать всего Уилла и обладать им.       Уиллу Грэму нравится то, что делает Ганнибал с его руками. И с сознанием — тоже. Эфемерно приятно ощущать, как пальцы доктора в своих настойчивых касаниях массируют и насыщают теплом кожу. Кажется, это способно согреть даже просвечивающие сквозь нее кости. Лектер гладит и скользит вдоль тонких фаланг, после — с силой сжимает всю ладонь, втирая в её тыльную сторону остатки маслянистого ароматного вещества.       Уилл понимает, что это занятие захватило его доктора. И Грэм приходит к выводу, что ему нравится управлять им таким способом. Он больше не стесняется.       – Хотите их себе? – не без удовольствия и насмешки спрашивает Грэм. Свои руки он считает особенно притягательными.       – Только их? Как низко, Уилл, ты оценил мои желания...       Ганнибал Лектер улыбается. Изысканно и подло. И смотрит самым безнравственным взглядом. Он тесно прижимает кисть Грэма к шероховатой ткани своих брюк, наклоняется вперёд, но в своей спешке сталкивается кончиком носа со скулой Уилла. Пространство режет тонкая ухмылка.       – Можешь сейчас подойти к окну и взглянуть на тротуар, Уилл?       Грэм послушно и спешно покидает кресло. Камин уже не досаждает вяжущими звуками механизма. В воздухе, спёртом и теплом, можно услышать почти незаметное посапывание дремлющих собак.       Уилл подходит к каменной стенке камина, на подушке у которой спит одна из них — коренастый гладкошёрстный рыжий пёс с белой отметиной на груди. Ощутив слабое касание к холке, он открывает глаза, виляет хвостом и живо поднимается на лапы.       Это было прикосновение руки человека, нуждающегося в защите. Пёс чует нервозность и страх. И в своей покорности позволяет Грэму слегка ухватить себя за край уха и так повести за собой. Пол отзывается касанием когтистых и тяжелых лап.       Ганнибал Лектер, сведя кончики пальцев вместе, проводит анализ происходящего. Собака, та, что крупнее всех остальных, и его тонкокостный мальчик. Он выглядит по-детски беззащитным. В нешуточном виде пса Уилл чувствует своего защитника. И верит его глазам больше, чем своим собственным. А ещё распознает в них надежду на спасение.       Когти перестают бить по полу. Со своего положения Ганнибалу видны силуэты: Уилла, напряженный и тонкий; и собаки, которой приказали упереться передними лапами о столешницу тумбы. Грэм по-прежнему держит её за ухо и поглаживает двумя пальцами. Этот его жест сквозит возможностью успокоения.       Напрасно. На противоположной стороне улицы нет никого. Один лишь неважный ветер играет прошлогодними гнилыми листьями.       Уилл наконец отпускает пса. Затем шумно выдыхает, поворачивает голову. И улыбается Ганнибалу через плечо облегчённо.       – Там больше нет никого, доктор Лектер...       И Ганнибал одобрительно улыбается в ответ. За следующими его шагами потянутся к кухне собаки. Воздух здесь, после выеденного каминным обогревом в гостиной, покажется приятным и лёгким.       Ганнибал и Уилл стоят у запылённого оконного стекла. Сквозь него всё равно проходит солнечный свет. Во взгляде Грэма теплится доверчивость. В нём больше нет места обтёсанному самоконтролем аскетизму. Уилл пытается неловко улыбнуться и вскоре становится жертвой неудержимой нежности рук своего доктора. Он оказывается прижатым к изгибу его шеи. И в тщетной попытке стать ещё ближе отчаянно подцепляет слабыми пальцами лацкан пиджака Лектера.       Ещё немного. Ощутить, что о тебе заботятся. Приблизиться на долю сантиметра. Устало прикрыть глаза и ухватиться за воздух. В этом томном и тёплом пространстве пахнет апельсином и корицей.       Запах, что стал вторым воздухом. Его сложно выдохнуть. Уилл вдруг осознает, что не слышит шороха собственного дыхания.       Ганнибал ощущает под пальцами левой руки мягкость завитков тёмных волос, правой — может пересчитать позвонки. Но не это важно. Он сам не знает, чего ожидать от себя в следующем возможном ходе. И потому поступает по наваждению. Выходит из себя и становится безукоризненно нежным.       Прежде, чем ступить через грань, Лектер позволит своим пальцам прочертить вдоль чёткой линии скул и подбородка Уилла. Кажется, тот находится в неком состоянии небытия от происходящего. Отрешённым от действительности.       Вне себя.       – Призрака больше не будет, Уилл. Потому что ты сам перестал являться им, – тонкие губы проводят черту от виска к уголку рта мальчика. – Чувствуешь это? Ты живой.       Всё верно. В своих новых ощущениях Уилл переживает метаморфозу. Шаг за шагом он обращается.       Обращает себя в реальность.