Часть 4
29 января 2017 г., 21:03
«Меня зовут Джошуа Дан. Доктор Фишер говорит, что я должен вести дневник и записывать в него все, что вспомню. Даже если это будут, как он выражается, неясные образы. Окей. Надеюсь, он не заставит меня это перечитывать.
И потом? Что именно из того, что я вспомню, надо записать? Входит ли в понятие "всё" чувство, когда тебя раздирает на куски попытка собрать пазл, из которого потерялся кусок?»
— Значит, ты чувствуешь себя, как пазл, из которого вывалился кусок, верно, Джошуа? — спросил доктор Фишер, прочитав запись в большой тетради, задействованной Даном под публичный дневник.
— Ну… — протянул Дан, не знавший, куда деть руки. — Я не могу сказать, что я вспоминаю что-то. Наверное, я заново знакомлюсь со своей жизнью.
— Очень интересный взгляд, — доктор Фишер потер подбородок, — а в чем это проявляется?
Джош пожевал губу.
— Моя комната стала будто стерильной… не знаю, поймете ли вы это. В ней не осталось меня. Будто я там долго не жил…
Он пытался подобрать слова и не заметил, как психиатр посмотрел поверх его головы на мать, бесшумно стоявшую в дверном проеме, а та приложила палец к губам. Он пожал плечами и вновь обратился к Джошу:
— Что еще ты можешь сказать о прежнем себе?
— То, что он, который я, был жуткий раздолбай, — невесело усмехнулся Дан. — Я не могу вспомнить пароль от телефона, а там, по сути, все те, кто мог что-то рассказать обо мне.
Доктор Фишер осторожно предположил:
— Ты не думал, что твой мозг блокирует именно эти воспоминания — о тех, кто мог что-то рассказать о тебе?
— Вряд ли, — пожал плечами Дан, — я обычный парень, как все.
— Тебя не назовешь обычным, — улыбнулся психиатр, — твоя внешность…
— Что толку во внешности, когда к ней прилагается пустая голова, — поморщился Джош. — обычный недоумок, который с трудом запомнил собственное имя, и то не до конца уверен — то ли он Джошуа Уильям Дан, то ли Джошуа Роберт Дан?
— Почему Роберт? — удивился Марк Фишер, — в твоих документах написано «Уильям».
— Не знаю, просто само выскочило, — нахмурился Джош.
В комнату заглянула мама Дан.
— Простите, что беспокою вас, но Джошу пора принимать лекарства. Джошуа, иди на кухню, я скоро приду.
Дан попрощался с доктором и вышел, оставив мать наедине с врачом.
— Я бы попросила вас… попросила не акцентировать внимание на том, что его комната выглядит так, будто в ней давно никто не жил, — нервно сказала Лаура Дан.
— Это значит… — не окончил фразу доктор Фишер.
— Это значит, что он действительно давно не жил в ней. До аварии он перебрался в ЛА, была некая связь, которую я, как мать, не одобряю… — понизила голос до шепота миссис Дан.
— Так вот откуда всплыло имя Роберт, — поднял бровь психиатр. — Любопытно. И что же, вы не хотите, чтобы ваш сын встретился с этим человеком, даже если это вернет ему память?
— О, я уверена, что моя любовь и забота домашних справятся с этим куда быстрее, — нервно засмеялась Лаура. — Ни к чему ворошить прошлое. Мой мальчик попал в беду из-за этого… чудовища.
— При осмотре Джошуа после аварии врачи не выявили следов насилия или, гм, неподобающих связей на его теле, — осторожно заметил доктор.
— Боже, о какой мерзости вы говорите! — Миссис Дан всплеснула руками. — Нет, речь шла о влечении… таком сильном, что могло перерасти в страсть. Незачем забивать голову такими вещами. И я попросила бы вас, доктор…
— Я понял вас, — кивнул Марк Фишер. — должен в свою очередь предупредить, что именно эти воспоминания могут оказаться тем самым куском пазла, о котором написал Джошуа.
Миссис Дан проводила доктора к выходу, не заметив, что дверь маленькой кладовой, где лежали инструменты для работы в саду, приоткрыта. Ей и в голову не могло прийти, что Джош подслушивает.
— Значит, Роберт, — пробормотал себе под нос Джош. — Кто же ты, тот Роберт, черт тебя дери? И почему ма считает, что я попал в беду из-за тебя, самое притягательное из всех чудовищ.
Он сжал виски руками и застонал: в голове вновь вспыхнул громкий смех, шоколадные глаза с золотистыми искорками, ленивый плеск воды, звяканье бутылок.
— Кто же ты, кто ты, — монотонно повторял Джош, — почему я не могу вспомнить тебя? Почему я не хочу вспомнить тебя?
***
«Мне кажется, я помню, что водил машину. Я определенно водил машину, раз попал в аварию и был при этом один. Я не помню, куда я ехал. Я не знаю, откуда я ехал. Со мной никто не говорит об этом. Почему, когда я вижу перед собой *вымарано*, я думаю, что это как-то связано с аварией?» «Я ненавижу белый — после больницы. Он блеклый, он тусклый, ненавижу быть блеклым. Когда мои волосы теряют цвет, моя жизнь тоже теряет цвет. Она потеряла цвет на дороге. Она сгорела в моей шевроле. Кто я? Кто этот *вымарано*?» «Интересно, у меня была девушка? Ведь если она была, то она бы уже пришла ко мне? Или я…? Нет. Я не помню. Я ничего не помню. Это бесит. Бесит. Хочется ударить что-то. Хочется разбить что-то. Если стены умеют говорить, почему они молчат? Почему все молчат, будто я душевнобольной? Я — больной?» «Меня раздражает, что мама чересчур старается научить меня правильно жить. Сегодня, на вопрос "Чей это дом?", она поджала губы и, грубо схватив меня за руку, потащила в другую сторону со словами "Перестань задавать вопросы". Я не понимаю, как мне узнать того, который я, если я ничего не буду делать для этого?» «Я чувствую себя призраком, бродящим по улицам. Все словно в тумане. Я иду и не понимаю, где нахожусь, чувствую себя полностью дезориентированным. Я мог бы легко пройти мимо своего дома, не узнав его, если бы не мои родные, которые ни на шаг не отходят от меня, особенно мама. Иногда я иду, смотрю на прохожих и думаю: а что, если я знал их? Должен ли я здороваться с ними? Они знают *вымарано*? Я боюсь всего, что меня окружает, потому что не помню этого.» К каждому визиту доктора Фишера в тетради добавлялись новые записи. Он пытался узнать у Джоша, что именно было вымарано, но тот кривился и говорил что-то вроде «это моя больная фантазия, док, я не уверен, что не придумал это. В конце концов, если я не могу вспомнить, я могу придумать себе воспоминания, так?». Через месяц регулярных визитов психиатр признал, что они зашли в тупик. Прощаясь с миссис Дан, он попросил сообщить ему, если в Джошуа вдруг проснется немотивированная агрессия или склонность к селфхарму. В этом случае потребуется назначить дополнительное лечение, пока что домашний уют, — он скептически выделил это слово, — поможет гораздо больше таблеток. Дан, слушая это, устроившись в темной кладовой, ухмыльнулся. — Еще бы они помогали, док, — прошептал он себе под нос, — если бы я пил их… Таблетки были спрятаны под матрас в комнате Дана, и тот мысленно благодарил врачей, настоявших на трудотерапии. Благодаря этому он мог спокойно вытряхнуть лекарственный мусор из кровати, не привлекая ничьего внимания. Вновь и вновь он пытался зацепиться за шоколадные глаза, он пытался рисовать свои воспоминания, но карандаш плохо держался в дрожащей руке, и на листе выходил овал лица с кругами очков. Нос и губы — почему-то улыбающиеся — были намечены контурно. Нет цвета. Нет запаха. Нет жизни. В рисунке не было жизни. — Кто же ты, Роберт? — шептал Дан и бессильно грыз карандаш.
