Михаил

Миша был дома. Правда почему-то в доме бабушки и дедушки в Затонске. Стоял посреди лужайки. Обернулся, посмотрел на желтый фасад, на знакомые белые колонны, солнце играло бликами на стеклах, слепя глаза. Почему-то было поразительно тихо. Не успел Михаил об этом подумать, как услышал детский плач из глубины парка. Странно… Племянники никак не могли быть здесь, от Затонска до Парижа слишком далеко… Петляя между деревьями, молодой человек искал взглядом маленькую фигурку. Но нигде этот загадочный ребенок не находился. Через какое-то время в голову пришла мысль: подними взгляд выше. Искомый ребенок нашелся. На ветке раскидистого ясеня сидел мальчуган лет шести. Одной рукой он держался за ствол дерева, другой размазывал слезы по лицу. Миша смотрел на мальчика, стоя в пятидесяти метрах от дерева и какое-то странное осознание толпой мурашек пробежалось по спине. Эта матроска, эти русые кудряшки, разбитая коленка… Он знал этого мальчика. Этот мальчик это он сам… Почему-то молодой человек не мог двинуться с места. Хотелось помочь ребенку, успокоить, дать ощущение защищенности. А мальчик все плакал и плакал, не замечая взрослого Михаила, смотрел вниз и ерзал на ветке, не решаясь начать спуск. Немного погодя, нащупал маленькой ножкой ветку пониже, перенес на нее весь свой вес, перехватился руками. Миша, задержав дыхание, следил за этими передвижениями. Когда до земли оставалось метра четыре одна из веток хрустнула под сандаликом. Этот звук был подобен раскату грома. Миша сорвался с места… Он двигался так быстро как только мог, но падение ребенка было быстрее. Схватив маленькое тельце он прижал его к себе и начал укачивать в объятиях. Мальчик сломанной куклой лежал в руках. Ужас сжал когтистой лапой душу мужчины. Рыдания комом застряли в горле, Миша просто смотрел на ребенка широко раскрытыми глазами и не мог осознать сути происходящего. Потом вдруг что-то щелкнуло в голове: если этот ребенок он сам, а он здесь, значит все это происходит не в реальности. Это какой-то сюрреализм, шутка разума. Точно. Ребенок из рук пропал. Подул ветер, Затонский парк закружился цветным месивом и сменился на совсем другой пейзаж: цветущее июльское поле, где-то на горизонте виднелся лесок. Сзади раздался голосок: — Здравствуй! Миша резко обернулся. Летающий с деревьев мальчик сидел в седле флегматично щипающего траву Канта. Мужчина взял под уздцы коня, потрепал черную гриву, жеребец доверчиво ткнулся в хозяйскую ладонь. — Твой конь очень красивый. — серые глазенки мальчишки лучились восторгом. — Ты прям самый взаправдашний кавалерист? И даже пистолет у тебя есть? — Взаправдашний. И пистолет есть. — растерянно ответил Михаил. — Я тоже когда вырасту стану кавалеристом! Миша с ужасом посмотрел на ребенка: — Если бы ты знал, что тебя ждет, ты бы так не говорил. Внезапно все детское пропало из глаз мальчика и серьезно взглянув в лицо мужчине он ответил: — А я знаю. Но ведь изменить, увы, ничего нельзя. Ветер развевал ленточку на бескозырке, из-под которой торчала вихрастая челка. Мальчишка был чертовски мил. Если бы не пугающе серьезный стальной взгляд и серьезные слова, произнесенные детским голосом: — Посмотри на меня и запомни: все только в твоих руках. И ни в чьих более. Зрительный контакт поддерживать стало невыносимо и Михаил первым отвел взгляд. Мальчик ловко пришпорил Канта и помчался в сторону заката. Ветер донес детский смех и задорный окрик: — А теперь проснитесь, Михаил Яковлевич! — Проснитесь, Михаил Яковлевич! Ну же, уже давно пора! — тонкая женская ладонь несильно, но ощутимо похлопывала мужчину по щекам. Миша распахнул глаза. Зрачки сузились, фокусируясь на лице девушки. — Вы кто?! — в голове была каша, а душу переворачивал странный сон. — Софья я, медсестра. Похоже Александр Павлович переборщил таки с морфием. Не волнуйтесь это скоро пройдет. Сейчас принесу водички попить. — девушка, шурша юбками, скрылась из поля зрения. Комната кружилась и вздрагивала перед глазами, в голове звучали обрывки каких-то фраз. Происходящее походило на хаос. Миша зажмурил глаза и зажал уши ладонями, но ощущение вращения никуда не делось. Липкая волна паники начала нарастать в душе. Но волна эта опала, когда лба, нежно отодвигая челку, коснулась теплая рука. — Тише… Все хорошо. Это последствия действия лекарств. Все пройдет и будет в порядке. Михаил удивленно смотрел на эту маленькую девушку. Почему в ее голосе и движениях столько уверенности, когда он растерян, словно ему снова шесть? Наверное, потому что сейчас именно она хозяйка положения. Потом приходил доктор, колол Мише ноги иголкой, стучал по ним ребром ладони, сгибал, разгибал. Укоризненно качал головой и в конце концов, сказав, что зайдет попозже, ушел, сжав губы в тонкую линию. Не вышло чуда… Сидя в кресле-каталке и смотря в окно пустым взглядом мужчина думал о том, что все как-то неправильно. Военным он никогда не хотел быть, его больше привлекала инженерная сторона его учебы в кадетском корпусе. Учился отлично, потому что так воспитали: если взялся — делай до конца и с полной отдачей. На войну пошел, потому что так того требовал долг. Уже очень давно в своей жизни он не поступал так как хотел, только как должно или как ожидали от него другие. Листок от какого-то цветка, растущего тут в коридоре, превратился в кучку зеленых крошечек в пальцах молодого человека. А этот доктор? Тоже мне светило! Понаобещал с три короба, а когда облажался, и след его простыл. Зашел один раз за неделю, и то глаза все время прятал. Может все дело не в «сложном случае», а в том, что нужен другой врач? Может у другого получится? Не может быть, чтобы он провел всю жизнь в инвалидном кресле! Он всегда жил правильно: ходил по воскресеньям в церковь, всей душой любил свою семью и заботился о ней. Никогда никому не делал плохого. Нет, определенно, с ним такое случиться не могло. Надо только что-то придумать, и все будет как прежде. Проезжая мимо горшка с цветком-страдальцем Миша ссыпал останки листа в землю, отряхнул ладони. В другом конце коридора Софья аккуратно поддерживала солдата, опирающегося на костыли. Удивительной силы маленькая девушка все-таки. Молодой человек нахмурился, став удивительно похожим на отца. Нет, это точно не его жизнь и не его судьба. Надо что-то делать, и все встанет на привычные места!