Михаил

— Очко! — Алексей бросил карты на стол левой рукой, потому что правая была в гипсе. — Да не может быть! Десятка в колоде была! — возмущался Прохор. — Ах, ты знаешь, что в колоде лежит?! Каждый день они играли в эту игру и каждый день все заканчивалось одинаково. Михаила это начинало раздражать. Тасуя колоду, он произнес: — Да, оба вы — шулеры! Мужики возмущаться не стали, а лишь громогласно заржали. В палате появилась Софья и с укоризной покачала головой: — Господа, в соседней палате тяжелые больные, а вы тут гогочете. Нехорошо. Мужчины пристыженно притихли, а Прохор, выпятив грудь как голубь, грудным голосом произнес: — Софушка, а хотите анекдот? Собрались как-то криворукий, одноглазый и колясочник… — начал он, показывая пальцем поочередно на Алексея, на себя и на Мишу. Медленно копившаяся в Михаиле ярость взорвалась внутри атомной бомбой. Колода карт метко полетела в незабинтованную часть головы соседа по палате. Сквозь зубы молодой человек прошипел: — Аккуратней с анекдотами в следующий раз. В руках может оказаться что потяжелее. Софья будучи девушкой крайне умной, быстро сориентировалась, ухватила кресло-каталку за ручки и, уже увозя из палаты, произнесла: — А вам, Михаил, надо бы на перевязку. Прохор, потирая лицо, недоуменно воскликнул: — Псих какой-то!

***

Оказавшись в перевязочной, Михаил буркнул: — Мне вчера вечером повязку меняли. — Я знаю. — Софья устало облокотилась руками на стол, отвернувшись от молодого человека. — Вот скажите на милость, зачем эта агрессивность? Миша смотрел на носки своих больничных тапок, ему и правда стало стыдно, как только спала алая пелена ярости. Перевел взгляд на понурую спину девушки, на хрупкую линию плеч. Судорожно вздохнув, он порывисто произнес: — Я не знаю! Просто все вокруг либо здоровы, либо выздоравливают, а я… — слова все никак не произносились. — А я теперь калека! Навсегда. Это выводит из себя. Он развернул коляску к выходу и тихо произнес: — Вы меня извините, Соня. Она его обогнала, открыла дверь в коридор. Свободной рукой взъерошив его темные кудри, она так же тихо сказала: — Не стоит извиняться. Посмотрите на меня. — Миша перевел взгляд на ее лицо, — Запомните: все только в ваших руках. И ни в чьих более. От этих слов перехватило дыхание. Перед внутренним взором стояли серые серьезные глаза маленького Миши, говорящего ему точно такие же слова. Мистика какая-то. Сил хватило только на то, чтобы нервно кивнуть. Как только освободилась дорога, он умчался к своему «окну для раздумий».

***

Последнее время все чаще и чаще объектом пристального внимания Михаила становились тапочки на ногах. Вот и сейчас он их разглядывал, пытаясь пропустить мимо ушей все, что говорил доктор Вреден. А говорил он что-то про итоги операции, что результат может быть и отдаленным, через полгода и даже год, а может и не быть, что таких случаев в мире еще не известно. — А еще до меня дошла информация, что последнее время вы… Как бы это сказать… Психически нестабильны. Так что вот, выпейте, это вас подуспокоит, — доктор поставил на прикроватную тумбочку стакан с водой и пододвинул его ближе к молодому человеку. Гнев снова заклокотал в груди. Нестабилен! Подуспокоит! Сильной рукой Миша отправил стакан в стену над головой врача. Тот взорвался фонтаном осколков, осыпав плечи доктора. — Сами успокаивайтесь! Я потерял возможность жить полноценно! Вы считаете, я должен быть спокоен?! Улыбаться всем вокруг?! Может сплясать еще?! Ну, извините, не смогу! — Миша эмоционально развел руками. Доктор так и стоял молча, вода капала с плеч сюртука. Шокированный возглас за спиной заставил Мишу обернуться: на пороге палаты стоял отец и прижимал к груди плачущую маму. Весь гнев исчез так же быстро как и возник, в душе что-то опустело. Плечи поникли, в горле встал ком. Тихо-тихо, почти шепотом, Миша промолвил: — Доктор, извините, пожалуйста, я не должен был вести себя как последняя свинья. Роман Романович, потрепал Мишу по плечу и, пожимая руку Якову Платоновичу, ответил: — Ничего-ничего, рано или поздно все образуется, вот увидите, — и вышел из комнаты. Миша сидел на кровати, опустив голову и не поднимая глаз на родителей. Он боялся, что они станут свидетелями его слабости… А они увидели его малодушие. Щеки пылали от стыда. Первой бросилась обнимать сына Анна, она была до глубины души потрясена тем, что случилось с ее ребенком. Она гладила его по волосам, целовала лицо, а он безвольно сидел и подчинялся всем действиям матери. Яков Платонович не мог поверить своим глазам: он ожидал увидеть физически покалеченого сына, но никак не ожидал лицезреть настолько израненную душу. В этом изнеможенном мужчине, сидящем на кровати, Яков с трудом находил следы прежнего Миши. Это было больно. Не двигаясь навстречу, но смотря в пустые глаза сына, он произнес: — Миша… Что с тобой случилось? Тот попытался было хрипло ответить: — Подстрелили вороного… Но отец резко перебил: — Это я уже читал в письме, не нуждаюсь в пересказе. Я спрашиваю: что с ТОБОЙ случилось?! В этом вопросе, заданном повышенным тоном, прозвучало главное. И Миша, смотря в глаза отцу, вдруг осознал, что с НИМ произошло. Из-за физического недуга он чуть не убил собственными руками свою прекрасную душу. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, и сильный еще недавно кавалерист Лейб-гвардии полка Его Высочества расплакался как мальчишка, всхлипывая и вытирая ладонями слезы. Анна, естественно, тоже не смогла сдержать слез. А Яков обнял их обоих, прижал голову сына к плечу и закрыл глаза. Господи! Дай терпения!

***

Пролетка отъехала от здания Военно-хирургической академии. Семья Штольман воссоединилась и отправилась домой. Раз они вместе, то со всем справятся. Так было всегда. Михаил смотрел на удаляющиеся окна госпиталя и его не покидало чувство, что он забыл что-то очень-очень важное. А вот что именно понять он не мог…